Online

Сергей Курбатов. Третья Правда Михаила Черенкова

«Как бы ни связал себя человек, он от всего свободен, когда приходит к истинным внутренним переживаниям!»- говорит Мейстер Экхарт в размышлении «О разуме и молчании его»(2,89). Первая книга Михаила Черенкова(М.Н. Черенков Третья правда: Разговор о вере в конце истории. — М.: Ассоциация «Духовное возрождение», 2006. — 208 с.) основана, по моему разумению, на подобных переживаниях. Рассматривая фундаментальные, основополагающие вопросы современного бытия через призму личного отношения, эмоций, чувств, автор обретает эту недосягаемую, желанную свободу.

Благодаря ей он пытается сложить из осмысленных фрагментов современной реальности мозаику целого, вневременную духовную картину, облаченную в одежды знакомого и пугающего здесь-бытия. Временами ему это удается, и, в такие моменты, тропинка текста книги становится настоящей, начинает играть смыслами, ассоциациями, аллюзиями и давать правдивые ответы ступившим на неё читателям. Книга Михаила Черенкова — это текст о текстах, то есть о той символической реальности, в которой разворачивается наше культурное существование. Сама этимология слова «развернуть» говорит о неком разоблачении, обнажении реальности, освобождении её от оков и одеяний времени. Готовность и способность пережить эту «наготу реальности», жертвенная страсть, заставляющая спуститься к истокам и увидеть всё своими глазами и пережить всё своей жизнью — это, безусловно, сильная сторона книги и её автора. Ведь гораздо легче спрятаться от ужасающей наготы за спину (или текст) какого-то авторитетного мыслитителя и оттуда, «из под тишка», состряпать «якобы собственный» текст, в очередной раз преумножив сущности без надобности. Легче, но… неинтересно! Кроме того, текст данной книги существует не только в рациональном измерении(которое, как мне кажется, неоправданно сужает поле философии, отождествляя его с более ограниченным полем науки), а и в измерении эмоциональном, поэтическом, духовном. Эта полифония позволяет тексту «звучать» на многих регистрах человеческой души, далеко не ограниченной царством суховатого и холодного «рацио». Когда в эссе «Разбитое зеркало. Памяти Сергея Есенина» Михаил Черенков замечает: «О таких поэтах нельзя писать научные монографии. Ведь их понимают сердцем, и потому писать объективно, отстраненно, бесстрастно просто невозможно»(1,189), то, как по мне, он формулирует своё авторское кредо. Поэтому, совсем не случайно среди попутчиков, собеседников Михаила Черенкова так много мятежных фигур, бунтарей, не отделявших собственное слово от собственной жизни — думаю, в компании Августина и Венички Ерофеева, Паскаля и Сартра, Сковороды и Ницше, Мамардашвили и Бодрийара, а также других, давно ушедших или же недавно появившихся на волне времени и «подающих надежды» молодых философов, автор чувствует себя «на своей волне», волне свободной мысли, безжалостно смывающей формальные мнимости неподлинного. И древо жизни, которое, в отличие от мёртвой теории, по мнению Гёте, «вечно зелено», прорастает сквозь страницы текста, давая надежду на цветы и плоды уже в недалёком грядущем. Говоря о новизне книги, Михаил Черенков в предисловии замечает, что «эта пресловутая новизна возможна лишь через живое отношение к сказанному ранее, через вдумчивое осмысление культурного наследия, через аналитику «духовной ситуации времени»»(1,9). Диалогичность или же триалогичность книги(как свободное общение человека, «других» и духовной реальности) — характерная черта данной работы. Хотя термин «триалог» представляется мне несколько надуманным(ведь общение — это всегда диалог «Я» и «Ты»(в буберовском понимании этого действа), а в качестве «Ты», в свою очередь, могут выступать другие люди, тексты, произведения искусства, Бог.) — он удачно перекликается с названием книги и авторской концепцией трёх правд, связывающей воедино составившие сборник эссе. Структура книги состоит из пяти разделов. Первый из них — «Жизнь в обезбоженном мире» — содержит своеобразную постановку проблемы на уровне извечного философского вопроса «Что есть человек?». «Сегодня человек уже не вопрос, а проблема, которую разрешить, опираясь на общий опыт, на традицию, невозможно. Видимо, человек начинает обретать себя, лишь выпадая в одиночество, разрывая плен ложной идентичности с навязанным Мы. Пали империи, разоблачены идеологии, утопии превратились в кошмары, и ни партия, ни нация, ни официальная религия не могут служить прибежищем человеку,»- отмечает М.Черенков(1,15). Далее он размышляет над своеобразными панцирями или раковинами, в которых современный человек пытается спрятать своё одиночество — это город(крайне амбивалентный феномен(как заметил ещё Блаженный Августин в работе «О Граде Божьем»), с одной стороны — средоточие гордыни и греха(Содом, Вавилон), с другой — желанная цель человечества, воплощение высшего смысла истории(Небесный Иерусалим)) и время(представляет интерес авторская дифференциация этого понятия на стратегию догоняющей жизни, стратегию виртуальной жизни и стратегию наступившего будущего). Второй раздел книги — «Сгущаются сумерки» — призван осмыслить ситуацию в европейской цивилизации после «смерти Бога»(Ницше). Критикуя постмодернизм, М.Черенков временами слишком суров(например, мне трудно согласиться, что за присущей постмодернизму ненавистью к разуму «скрывается ненависть к человеку, точнее, к его традиционному европейскому пониманию как свободного, активного, творческого, разумного, равно как и к христианскому толкованию человека как образа Божьего»(1,42) — думаю, игровая поэтика постмодернизма исключает ненависть как таковую из своего арсенала, а «игра в ненависть» — это уже иная онтологическая реальность!), но вполне искренен. Ведь слишком явственно проступает сквозь контексты и нарративы постмодерна «кали юга духовности» и «закат Европы» как культурного феномена. В то же время, определение степени вины или же невинновности постмодерна, этого феерического карнавала на поминках по традиционной культуре, в сложившейся на сегодняшний день ситуации — это слишком сложный вопрос, исключающий, по-моему, безапеляционные вердикты. В общем, «не стреляйте в тапёра — он играет, как может»…»Похоже, цивилизация стала возможной именно тогда, когда общие интересы потеснили индивидуальные, когда человек открыл для себя другого -с которым надо считаться как с равноправным, помогать, как своему, любить как alter ego,»- в этой фразе М.Черенкова(1,72) мне видится один из главных тезисов третьего раздела книги «Я, другие и Третий». Представляется очевидным, что, ради выживания цивилизации, современный человек должен поступиться собственным эгоизмом и эгоцентризмом, открыть в другом ценность человечности, и, тем самым «найти человека», как своё собственное оправдание и спасение. Причем, чудо происходит тогда, когда этот самый другой, в свою очередь, во встречном порыве открывает образ человека и смысл человечности в тебе — то есть откровение взаимного признания имеет диалогический характер. И, порой, незримое присутствие Третьего, как высшей правды и смысла, как Абсолюта, освящающего своей непостижимой и недостижимой высотой существующий миропорядок — важное и необходимое условие возможности подобного диалога. То, что религия или же христианство в конкретном европейском случае традиционно выступало формой присутствия этого Третьего в человеческом бытии не вызывает сомнений. Однако незыблемость данного статуса в эпоху глобализации, экспансии виртуальной реальности и хай-тека для меня, в отличие от автора, не является столь очевидной. Вливать «новое вино в старые меха», конечно, привычнее и удобнее, но не вполне адекватно сути техногенной цивилизации. Увы, «технодемоны», вырвавшиеся на свободу в начале Нового времени, слишком явственно преобразили наш мир по своему образу и подобию. Почему христианство выпустило(или же не сумело удержать) этих демонов — вопрос, достойный специальных исследований и дисскусий. Равно как и вопросы о месте и роли религии в современном мире, рассматриваемые М.Черенковым в четвёртом разделе книги «О вере и церкви».»Человек есть мера всех вещей,»- изрёк в своё время софист Протагор. Приоритет индивидуального опыта и собственной позиции в отличии от безличной коллективной стихии представляется мне аксиоматичным. Поэтому, пятый раздел книги, «Идущие своим путем», состоящий из цикла эссе, посвященных заметным мыслителям и поэтам прошлого и настоящего, показался мне особенно близким. Сковорода, Паскаль, Декарт, Мамардашвили, Подорога, Вернадский, Сергий Булгаков, Яннарас, Есенин, Венедикт Ерофеев, Сартр — во всех них, несмотря на такие разные биографии, культурные контексты, философские подходы, есть что-то общее. Размышляя над тем, какое слово лучше всего несёт смысл этой общности, я пришёл к мысли, что это слово — путь, причем свой путь, уникальный в собственной неповторимости и, в то же время, универсальный — в поучительности. «Путь — это не обладание истиной, не присвоение и удержание её как своей собственности, но постоянное искание истины, следование за ней как за путеводной звездой, когда не человек владеет истиной, но истина захватывает его и руководит им. Путь — это не жизненный комфорт и стабильность, но риск и опасность странствий, труд и лишения. Путь — это не уверенность обладания, но стремление и надежда. Путь — не для оседлых, но для кочевников, которые не привязаны к своему месту, своей социальной роли и маске, но ищут себя подлинного,»- отмечает М.Черенков в эссе «Путями Сковороды»(1,150). Возможно, в том, чтобы дать человеку шанс обрести свой путь — в пространстве и времени, в жизни и судьбе, в мышлении и фантазиях — и сокрыт искомый, настоящий смысл Третьей правды?ЛИТЕРАТУРА1. Черенков М.Н. Третья правда: Разговор о вере в конце истории. — М.: Ассоциация «Духовное возрождение», 2006. — 208 с.2. Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. — М.: Политиздат, 1991. — 192 с. Сергей Курбатов

Метафизика Встречи

В странных сближениях с другими людьми и всматривании в себя мы все же остаемся по сю сторону, в своей внутренней империи. Без касаний и пожатий, без общности и общения. Сама встреча остается необъяснимой тайной для эгоцентричного индивида. Встреча — это столкновение с реальностью тебе неподвластной, неманипулятивной, сопротивляющейся присвоению и опредмечиванию.
В своей наспех скроенной кандидатской диссертации я все же умудрился сделать задел на будущее, к которому возвращаюсь сейчас — «Я и Другой в истории. Метафизика встречи».
Я почувствовал в каждом человеке метафизическую глубину, с головокружительной скоростью затягивающую в себя. В каждом взгляде — бездонный колодец. В каждом слове — голос вечности.
Тайна человека превосходит его самого и уводит в глубину жизни. В себе мы привыкли чувствовать тело и ход мыслей. Но глубину можно ощутить лишь при встрече, когда ты встречаешь Другого и проваливаешься в непостижимую реальность, в которой ты не центр, и даже не точка. Ясперс говорил, что встреча — узнавание себя в другом. Но нет, похоже, все наоборот. Встреча — это когда все не ясно, когда имеет место неузнавание, удивление. Ежели все ясно, то мы проходим мимо, все ведь само собой разумеется, нет трения, нет зацепок и глубины. А при встрече мы вдруг среди миллиардов людей сталкиваемся с одним и он заслоняет собой весь мир, мы видим мир через него и в нем.
Но самое удивительное, когда мы встречаем кого-то внутри себя. Мы знаем, кого там ожидать — разные отражения нас же самих живут внутри и подают свои голоса. Но вдруг из глубочайшей глубины, нашей первоосновы мы чувствуем совсем другую Жизнь, которую не понимаем и не заслуживаем, которая нас превосходит. Установившаяся связь с собственной глубиной, уходящей корнями к самому Богу, меняет все радикальным образом.
Гоголь писал о такой встрече: «О, как глубже перед тобой раскрывается это познание, когда начнешь дело с собственной своей души! На этом-то пути поневоле встретишься ближе с Тем… Этим крутым поворотом, происшедшим не от моей воли, наведен я был заглянуть глубже в душу»

Евангельские церкви на пути к коллапсу?

Евангельским церквям во всем мире угрожает разрушительный кризис, после которого выживут лишь немногие. Так считает известный американский миссиолог Майкл Спенсер
http://www.csmonitor.com/2009/0310/p09s01-coop.html.
Его наблюдения, оценки, прогнозы очень точные, глубокие, честные. Просится вопрос — а читают ли такие вещи наши лидеры, пасторы, руководители миссий? Ответ вы знаете сами. Не читают. Наши nationals на такой уровень рефлексии подняться пока не смогли.
Вопрос другой — читают ли это те, кто направляют к нам миссионеров и отчитываются о тысячах основанных церквей и миллионах обращенных грешников? Если и читают, то выводов не делают.
Ведь трудно признать правду — что результаты миссии ничтожны, что основанные церкви пусты, что евангельские ряды из года в год редеют, а в обществе растет раздражение от «миссионеров». Ведь если признать правду, то окажется, что все это время миссии занимались утопичными проектами или не занимались вообще ничем, а просто «осваивали» деньги, отщипывая и себе солидные ломти. Потому и никак не разорвут заговор молчания, что в этом замешана большая церковная политика и живые деньги, которые никак не хочется терять.
Перед лицом «грядущего коллапса» (по Спенсеру) не настало ли время набраться мужества и признаться в собственной несостоятельности? Ведь самое время заказывать funeral, время погребать то, что отжило и отравляет жизнь еще живым. А что выживет, что переживет коллапс? Какие новые формы духовной жизни, церкви, свидетельства будут актуальными? Это способны увидеть лишь лидеры будущего. Ведь кого коллапс не погубит, тех пробудит.

Евангелие под рукой

Евангелие написано языком простых людей, чтобы научить их жизни по законам совести и заповедям Бога. Конечно, приятно видеть в музее Святые Книги в золоте и каменьях, но жизненно важнее иметь Книгу Книг у себя под рукой в каждый момент жизни, особенно в момент критический, когда своих сил уже нет и советы людей не помогают. Тогда вдруг открываешь, что все ответы есть и чудесная сила есть – все в этих святых страницах, нужно лишь читать их, серьезно и ответственно

Гортаючи сторінки Вічної Книги

Я вірю в Бога, але не є суто релігійною людиною – я не священник, не аскет, не пророк. Тому відкриваю Євангелію, щоб навчитись жити тут і тепер, а не тільки мріяти про вічне блаженство. Христос жив серед людей і для людей. В Його близькості я відчуваю справжню любов і співчуття, живу участь у долі кожної звичайної, тобто грішної і слабкої людини. Христова Бого-людська подвійна природа поєднує небо з землею, долає наше відчуження від Бога-Отця. Гортаючи сторінки Вічної Книги, людина наближається до Бога, відкриває духовний світ. Але я відчуваю й інше – Добра Новина повертає мене до себе і переображує навколишній світ, тобто живу серед грішних людей і ногами хожу по землі, але в серці маю нове життя, всюди бачу Божу Благодать, Його любов. Християнство вчить не бігти від світу, як релігії Сходу, а бачити світ і самого себе очими Бога, не зректися життя, а змінити його у найкращий спосіб

Внутренняя империя

Заглядывая внутрь

Внутри каждого из нас существует разветвленная система глубоких ходов, узких дорог, лесных тропок. За каждым поворотом невесть что встретишь. Кроме нас, которых мы знаем, есть еще кто-то. Кроме того, что мы знаем о себе, «есть много на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Кроме сценария, в котором мы живем, есть некая нестирающаяся, неизменная, неигровая реальность иного типа – нерациональная, неуправляемая, нечеловеческая. «Внутренняя империя» Дэвида Линча – об этом. Когда героиня фильма пытается вжиться в сюжет, она с ужасом замечает, что «Там есть кто-то еще».
Линч докопался до чего-то страшного. До конца фильма мы так и не узнаем, до чего именно. Страх беспредметен, неосязаем, невещественен. Это страх другого себя, своей тени. В своем последнем фильме Дэвид Линч окончательно отходит от классической композиции и раскладывает одному ему понятный пасьянс идей, образов, событий. Ему удается обыграть любого, потому что он играет внутри себя и по своим правилам. Фильм погружает нас в имманентное пространство личности героини, в ее сознание – сознание фрагментированное, изуродованное, больное.
«Женщина в беде» — вот как можно определить главного персонажа. Не то же ли можно сказать о каждом из нас? А откуда беда? От мистического проклятия из прошлого? От зловещих образов, неожиданно возникающих в нашей судьбе? Я полагаю, беда пришла с изменой. Лирическая линия оказывается тесно связана с мистической. Измена открывает дверь проклятию. Измена нарушает внутреннюю цельность личности, путает линию судьбы, провоцирует на неожиданные и опасные повороты. Внутренняя империя строится на измене и убийстве ребенка, семьи, любви. «Внутренняя империя» расползается все шире, ее границы достигают ада, на ее окраинах собирается зло… Дэвид Линч побывал там.

Опыт Присутствия

Опыт Присутствия куда более редкий, чем опыт отсутствия Бога. Я знаю, что такое оставленность. Но, когда припоминаю разные темные периоды, нахожу, что даже тогда боковым зрением я Его видел. А может не видел зрением, а чувствовал. Пусть на дистанции, но я всегда ощущал Бога. Мир, в котором я живу, который я могу понимать, в котором могу ориентироваться, немыслим без Бога. Бог — неоспоримый факт жизни. Он врожден в меня и в мир. До того, как мы начинаем спорить о Боге, Он уже существует как основание и условие существования нашего. Но Он также открывается как божественная личность в мистической встрече, когда в нашей человеческой реальности мы вдруг сталкиваемся с присутствием превосходящего нас. Для меня очень понятно и близко то, что описал митрополит Антоний (Сурожский): «Отец Сергий Булгаков говорил слишком громко и мне мешал думать свои думы; и я начал прислушиваться, и то, что он говорил, привело меня в такое состояние ярости, что я уже не мог оторваться от его слов; помню, он говорил о Христе, о Евангелии, о христианстве. Он был замечательный богослов и он был замечательный человек для взрослых, но у него не было никакого опыта с детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами, доводя до нашего сознания всё сладкое, что можно найти в Евангелии, от чего как раз мы шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость — все рабские свойства, в которых нас упрекают, начиная с Ницше и дальше. Он меня привел в такое состояние, что я решил не возвращаться на волейбольное поле, несмотря на то, что это была страсть моей жизни, а ехать домой, попробовать обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь Евангелие, проверить и покончить с этим; мне даже на ум не приходило, что я не покончу с этим, потому что было совершенно очевидно, что он знает свое дело, и, значит, это так… И вот я у мамы попросил Евангелие, которое у нее оказалось, заперся в своем углу, посмотрел на книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз четыре, то одно из них, конечно, должно быть короче других. И так как я ничего хорошего не ожидал ни от одного из четырех, я решил прочесть самое короткое. И тут я попался; я много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда Он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу; потому что прочти я другое Евангелие, у меня были бы трудности; за каждым Евангелием есть какая-то культурная база; Марк же писал именно для таких молодых дикарей, как я, -для римского молодняка. Этого я не знал — но Бог знал. И Марк знал, может быть, когда написал короче других… И вот я сел читать; и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что этого не докажешь. Со мной случилось то, что бывает иногда на улице, знаете, когда идешь — и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос… И это было настолько разительное чувство, что мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть. Я долго смотрел; я ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно. Помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут — значит, это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и, значит, всё, что о Нем говорят, — правда. Это того же рода логика, как у ранних христиан, которые обнаруживали Христа и приобретали веру не через рассказ о том, что было от начала, а через встречу с Христом живым, из чего следовало, что распятый Христос был тем, что говорится о Нем, и что весь предшествующий рассказ тоже имеет смысл».

Отсутствие Бога как факт жизни

Если быть предельно честным, то в своей жизни я больше переживал отсутствие Бога, чем Его присутствие. В жизни не так много Его следов, не так много добра, истины и красоты. В этом атеисты и эволюционисты правы – в «наилучшем из миров» идет яростная борьба за существование и царствует социальная несправедливость. К небу протягивают руки и обращают заплаканные лица, но ответом остается пугающая тишина, молчание бесконечного и пустого неба.
Один из моих оппонентов-атеистов ранее считался добрым христианином, а теперь он пишет о своих попытках «достучаться до небес» так: «Диалог всегда подразумевает наличие обратной связи. В случае с богом — это разговор с пустотой, а точнее, с самим собой. Я говорю не голословно, а на основе собственного опыта или «откровения». Около 10 лет я пытался верить в бога, разговаривать с ним, жить по евангелию. Но я никогда не ощущал его присутствия. Я молил его о даровании веры, иногда мне казалось, что он слышит меня, но вскоре я убеждался, что это — ни что иное, как мои фантазии, желания. Это продолжалось до тех пор, пока мне окончательно не осточертел этот спектакль. Я убедился в том, что нет никакого бога. И уж точно нет того справедливого, любвеобильного бога, о котором я читал и слышал».
Уверен, что отсутствие Бога надо прочувствовать, чтобы в этой жуткой пустоте понять утрату, ее причины и последствия. Я думаю, что отсутствие Бога это то, чего мы добились сами. Ведь мы же говорили о том, что Бог нам мешает, провозглашали Его смерть. А теперь остались одни и съедаем друг друга в бесконечной войне «всех против всех». Или еще хуже, просто тонем в темноте

Библия и культура как интертекст

Иногда я думаю, почему так мало читаю Библию, хотя считаю ее самой главной Книгой. Конечно, мешает суета. Но эта причина банальна. На самом деле я чувствую, что между миром Библии и миром моим пролегает пропасть. Пропасть историческая, культурная, экзистенциальная. И буквальность древнего текста мало интересна для современника, жизнь которого протекает здесь и сейчас и требует актуальных образов и идей. Поэтому я читаю Библию в многообразии ее связей днем сегодняшним. Я читаю сложный, но захватывающий интертекст Библии, истории и современной культуры в разных преломлениях, проекциях, символах. Читать Библию означает видеть мир духовной культуры и мир социальных связей через архетипы вечной Книги.
Только что я смотрел фильм Seven Pounds. Я думал о себе, своем отношении к людям. О том, что останется от меня после вычитания того, что я имею. О том, что я хочу быть хорошим, но никак не соберусь с силами. О том, что на самое главное в жизни все время не хватает времени. Такие фильмы вводят меня в глубину жизни, ее духовное измерение. Искусство говорит о Боге лучше, чем буквальность самого святого текста, и уж куда красноречивее, чем церковные моралистические проповеди

Открываются вакансии

Когда я думаю о ситуации в обществе, вспоминаю хорошую песню Вакарчука про веселые времена, когда солнца мало, рот закрыт, глухая стена перед глазами. Идти за «ними» не хочется, надо искать свой путь… В церкви такая же ситуация, ведь церковь и общество — сообщающиеся сосуды и кризис всепроникающий. В нынешнем кризисе все его действующие лица одинаково обречены, все они принадлежат прошлой жизни, «жизни до кризиса». А кто придет на смену? Откуда ждать прорыва, новой жизни, смелой инициативы? Так как кризис ударил в первую очередь по материальным основаниям жизни, то все, приросшие к политике, бизнесу, номенклатуре, окажутся банкротами. И неожиданно выйдут на первый план молодые, творческие, рисковые натуры. Кто верит вопреки рассчетам. Кто не отводит глаз под сверлящим взглядом начальника. Кто будет радоваться воде и бобам, потому что при этом удалось сохранить главное — веру, надежду, любовь…. Как во времена Ветхого Завета, Бог говорит: «Ищу человека»… Я смотрю по сторонам, гадая, о ком же идет речь…. А вчера моя знакомая неожиданно написала мне: «Не робей, у Бога нет других рук, кроме твоих…»

Веселі, брате, часи настали,
Нове майбутнє дарує день!
Чому ж на небі так мало сонця стало,
Чому я далі пишу сумних пісень?
Веселі, брате, часи настали,
Ми наближаємось до мети!
Чому ж тоді я шукаю іншу стежку,
Чому я далі з ними не хочу йти?
Веселі, брате, часи настали,
На грудях світить нам слави знак!
Нам очі ніжно закрили, губи медом змастили,
Душу кинули просто так…
Душа прокинулась, та й питає
Сама у себе — чому одна?
Немає в кого спитати — золото замість тата,
Замість мами — глуха стіна.
І тихо, тихо навколо стало…
Кудись поділися голоси…
Часи веселі настали, нас лишилось так мало,
Ну їх, брате, такі часи!
Та нам з тобою своє робити,
Відкрити очі і далі йти!
І зуби сильно стиснувши, маму ніжно любити
Хто ж тоді, як не ми, брати?!!