Online

ПАНДЕМИЯ ХАМСТВА

0

Мутируют вирусы, и это страшно, смертельно опасно для здоровья человека. Но куда страшнее тот очевидный факт последнего времени, что мутируют люди, сознательно или безрассудно изменяя собственную природу.
Ученые много говорят о вирулентности гриппа – птичьего, свиного… Вирулентность – способность быстро распространяться, заражая все новые объекты и сферы. Вирус подстраивается под ситуацию и находит слабые места, через которые можно проникнуть в организм и подавить все защитные механизм. Примечательно, что вирулентность – количественный признак, поэтому количество возбудителей можно измерить и оценить степень опасности.
Менее заметна и измерима «вирулентность зла», о которой предупреждал Жан Бодрийяр. Философ заговорил о новых формах Зла, в которых оно выходит на поверхность: «все современные средства массовой информации сами обладают вирусной силой и их вирулентность заразительна общественной жизни; «СПИД, терроризм, экономический крах, электронные вирусы овладели коллективным воображением» (Бодрийяр Ж. Прозрачность зла). По Бодрийяру все эти вирусы сопротивляются системе, организованному порядку. Согласен, это дело нужное, тоталитарное устройство общества и культуры провоцирует бунт и хаос как способ уравновешивания и высвобождения. Но что если вирус мутирует настолько, что обращается против самой жизни – «почему есть нечто, а не ничто»? Не стоит ли за всеми вирусами, имеющими в подавляющем большинстве случаев социальную подоплеку, метафизический бунт против естественного закона, Богом созданного мира? Когда образ и подобие Бога деконструируется, разлагается, когда мир делается настолько неузнаваемым в своей заразной болезни, что становится почти реальным исполнение заветного желания бунтующего человекоубийцы «мы наш, мы новый мир построим; кто был ничем, тот станет всем». Подобное говорит черт Ивану Карамазову: «Раз человечество отречется поголовно от Бога, то наступит все новое».
Гораздо раньше, чем болезнетворные вирусы сведут человечество в могилу, «вирулентность зла» сведет человека с ума, когда «естественное заменят противоестественным». Такое неадекватное поведение человека можно считать метафизическим хамством, когда нарочно и цинично ругается все высокое и Божественное и, напротив, превозносится низкое и животное. Воцарившееся вместо живой веры мещанство, мещанство человека без Бога есть хамство, по словам Дмитрия Мережковского.
Хамство – когда не просто становятся геем, но показывают это перед всеми как высшую норму; когда ругаются матом не приглушая голос; когда высшие чиновники врут и не опускают глаз; когда вымирающие нации с холопской ментальностью норовят показать всему миру «кузькину мать».
Среди хамского большинства трудно верится в возможность перемен. Пандемия хамства имеет апокалиптический характер и готовит антихристов приход. По Мережковскому «Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос». «Утешайтесь этой надеждою»

Как на войне

1

Здоровье постсоветского общества пугает куда больше, чем глобальный экономический кризис. Здесь уж кризис настоящий, в его буквальном значении – переломный момент, ситуация на грани жизни и смерти. К сожалению, наблюдения не внушают оптимизма – пациент скорее мертв, чем жив.
О столь плачевном положении вещей (да не вещей, а самих людей!) мало кто рискует говорить, не очень благодарное дело поднимать столь больную тему. Недавно моя жена гуляла с детьми на детской площадке и сделала замечание подросткам, которые бурно веселились и грязно ругались. Старушка, сидящая с внучкой рядом, вступилась за молодежь: «Чего вы их ругаете? Ведь ваши дети подрастут и станут такими же!». Нет слов. Мы не хотим, чтобы наши дети росли в плохих компаниях и привыкали к рискованным удовольствиям. Но, увы, большинство наших подрастающих соотечественников предпочитает не жить, а весело и бездумно убивать себя. Угроза национальной безопасности — не столько стихийные болезни, внезапные напасти, такие как птичий или свиной грипп, сколько выбранный самим же человеком нездоровый образ жизни, безволие, депрессии, лень, вредные привычки.
Украина и Россия впереди планеты всей по уровню потребления алкоголя на душу, по подростковому алкоголизму, по темпам развития ВИЧ, по вымиранию населения. Мы живем в практически боевых условиях. Боевая готовность должна быть повышена до высшего уровня. Однако проблема в том, что тревогу бить некому. Вменяемых, здоровых, и при этом ответственных людей осталось всего ничего. Я уверен, что христиане должны быть в их числе.
Что может преложить христианство обществу? Целостную заботу о человеке — его теле, душе, духе. Очень трудно сразу заговорить с молодежью о высоких материях. Но можно через физическое здоровье приблизить его к пониманию духовных истин, последовательно и ненавязчиво исцеляя всю личность человека. «В здоровом теле — здоровый дух». Эта максима древних не всегда справедлива, но хороша как пожелание. Здоровье тела — не достаточное, но все же необходимое условие для здоровья души.
«Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы — нетленного. И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух; но усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным», — писал за две тысячи лет апостол Павел, прошедший спортивной ходьбой тысячи километров, избороздивший все Средиземноморье.
Древние греки считали спорт разновидностью агонистики — состязательности, конкуренции, «естественного отбора». В христианстве тоже есть момент агонистики, но состязание проходит уже не ради доказательства своего превосходства, но для лучшего выполнения Божьего поручения.
Для верующего человека, как и для спортсмена, жизнь фокусируется на цели, на достижении все более высокого результата ценой смирения и совершенствования себя. Самопознание, работа над собой, самообладание — ступеньки по преобразованию себя, когда слабости не оправдываются, а постепенно преодолеваются. Я помню, каким неприятным открытием для меня стал тот факт, что я не умел подтянуться на перекладине перед всем классом. Через два года после изнурительных тренировок я овладел перекладиной и занял первое место в городе. Здоровый образ жизни, физкультура, спорт воспитывают не только тело, но и душу, характер личности, целеустремленность.
. «Если вдруг оказался друг и не друг, и не враг, а так; если сразу не разберешь, плох он или хорош, — парня в горы бери, рискни, не бросай одного его, пусть он в связке одной с тобой, там поймешь, кто такой», — Владимир Высоцкий стремился ввысь, звал туда других, зная по себе, как очищается тело и дух в здоровом состязании. Увы, сам Владимир Семенович преждевременно сошел с дистанции. Многих моих одноклассников уже нет в живых. Народ гибнет как на войне. Эта война самая страшная, потому что самоубийственная. Ко всем верующим в Бога и любящим ближних звучит призыв: «Спасай взятых на смерь, и неужели откажешься от убреченных на убиение?».

О доказательствах любви

0

…Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками (Рим. 5:8).

Очень трудно строить аналогии между любовью человеческой и Божьей, но другого нам не дано, это самое высокое чувство, позволяющее выйти за свои пределы и соприкоснуться с Богом. Мы знаем по себе, как трудно, почти невозможно любить, но Бог вдруг открывает нам эту возможность Своим примером.
Меня очень восхищает краткое слово «НО» в этом стихе апостольского письма к Римлянам. До тех пор говорилось, что по-человечески жертвенная любовь к какому-то «немощному», «нечестивому» практически не реальна. Сам апостол из своего многолетнего опыта говорит: «Едва ли…» (Рим. 5:8). И мы печально соглашаемся с этим, ибо знаем, как нас раздражает несовершенство другого человека, как одна соринка в глазе ближнего может вывести нас из себя. Понимаем и другую сторону, что так же кто-то не можем любить нас, с нашим скверным характером, завышенной самооценкой, необоснованными претензиями ко всем. «Едва ли» возможна любовь. И все тут рушится в пропасть непреодолимую. А потом вдруг звучит «НО». И это «но» приходит не от нас, у нас нет сил для этого. Сам Бог полюбил нас, подарил нам любовь. Однажды Бог сказал мне: «Едва ли в тебе можно найти что-либо достойное любви. Но Я люблю тебя не за то, что у тебя есть. Наоборот, все, что у тебя есть и будет, — благодаря Моей любви». Так же и мы можем проверить и доказать свою любовь к другому человеку: «Я люблю тебя не потому, что ты для меня самая красивая, самая добрая, самая умная. Ты самая лучшая, потому я люблю тебя». Наверное, на свете только любовь не нужно доказывать. Даже если она кажется, она обладает реальной силой. Можно доказать, что ее не должно быть, что она невозможна. Но сердце без слов все это опровергает. Любовь доказывает себя сама. Любовь – основа себя. Она ни на чем не строится, ничем не подтверждается, ничем не обусловлена, ни от чего не зависит. Она в начале всего.
А вот когда любовь возникла и утвердилась, когда произошла встреча любящих, они одаряют друг друга, выражают свои чувства в поступках, словах, взглядах. Это можно назвать не доказательством, а подтверждением любви. Апостол Павел говорит в следующем стихе своего письма (Рим. 5:9) многообещающие слова — «тем более». Если уж Бог нас полюбил грешниками, если уж мы полюбили своего избранного человека «просто так», «ни за что», «самого по себе», то «ТЕМ БОЛЕЕ» будем любить, радоваться, наслаждаться, когда нам ответят взаимностью, когда мы окажемся вместе, когда настанет новая жизнь и двое станут одним.

До сих пор еще в начале

1

Удивительно, но при тысячелетней истории наше христианство все еще «только начинается». Я раньше воспринимал с оптимизмом эту знаменитую фразу о. Александра Меня. А сейчас думаю, не диагноз ли это. Ничему не учимся, историю не понимаем, не живем в ней, а существуем в топтании на месте, в блуждании по кругу старых и не решаемых проблем. «Видно бес нас водит и кружит по сторонам». О чем это Пушкин — не о России ли? Той России, которая все не может определиться не только между Европой и Азией, но, что гораздо важнее, между христианством и язычеством, византизмом и живой евангельской верой, рабством и ответственной свободой.
Сегодня трубят о возрождении верноподданных государству церквей – и православных, и евангельских христиан. А народ обходит стороной эти церкви. Новый патриарх клянется защищать «внешние канонические границы», но соседи-славяне не очень этому рады, Москва для них чужая столица, а Русская православная церковь – пережиток российской империи. Кричат о России для русских, а самих русских становится все меньше. Нет, никто не нападает на нас, не на войне погибают наши ребята. Сами себя убивают наркотиками и алкоголем, не забывая при этом бить себя в грудь от национальной гордости. Правдивые слова о реальном положении дел в церкви и обществе сказал в 1974 г. Е.В. Барабанов, к сожалению, мало кому известный автор: «Несмотря на эту явную, не оставляющую никаких сомнений покорность Церкви государству, даже люди, далекие от христианства, ждут от нее какого-то общего обновления. Они хотят видеть в русской Церкви ту действенную силу, которая способна противопоставить лживой идеологической казенщине подлинные духовные ценности, утвердить нравственные принципы, напоить «водой живой». Люди, близко знающие церковную жизнь, обычно смотрят менее оптимистически. Они изнутри пережили все те страшные недуги и тупики современной церковной действительности и потому полагают, что Церковь только тогда сможет воздействовать на наше общество, когда оно само, став достаточно свободным и демократичным, освободит и Церковь от наложенных на нее государственно-политических пут. Не будем пока обсуждать, какая из этих точек зрения более соответствует реальности. Несомненно, правы те, кто видят в христианстве утверждение безусловной правды о человеке и человеческом обществе. Только на основании этой высшей правды и возможно отстаивать исключительную ценность человека, ценность его жизни и его творчества. Только в христианстве — глубочайший смысл общественной жизни, культуры и хозяйства» (Е.В. Барабанов. Раскол Церкви и мира // Из-под глыб. – М., 1974). Статья вышла в сборнике «Из-под глыб», который собрал А.И. Солженицын, и оказалась пророческой. Но что изменилось с тех пор? Услышан ли автор, восприняты ли его идеи? Ведь на казенном христианстве не построишь «единую» и «справедливую» Россию. А живая вера и ныне не в почете. Вот и выходит, что мы все еще в начале своей христианской истории.

На чем не стоит экономить

1

Хорошо и плохо, когда денег много. Хорошо, потому что на все хватает. Плохо, потому что привыкаешь тратить бездумно, на вещи не совсем нужные и на дела совсем не нужные. Когда же денег становится меньше и на все уже не хватает, люди поневоле начинают переоценку – отказываются от второстепенного, роскоши, непотребства. Кризис оказывается «моментом истины» для человека, в котором выясняются настоящие ценности и принципы, очищается ядро, суть личности.
Многие делают для себя страшные открытия. Так в ходу страшный анекдот о разговоре ребенка с отцом, потерявшим работу: «Папа, может, ты теперь будешь меньше пить?», «Нет, сынок, это ты теперь будешь меньше есть». Это отнюдь не смешно, имеем страшный диагноз: большинство готово экономить на самом «святом» и любимом, лишь бы только не менять привычный образ жизни.
Согласно опросам общественного мнения, 75% россиян начинают экономить на продуктах и предметах первой необходимости. А вот на сигаретах стали экономить лишь 21% граждан, на алкоголе — около 30%. Получается, что люди продуманно экономят на здоровье, на семье, на добрых и нужных вещах, и по-прежнему «тупо» тратятся на вредные и порочные удовольствия, т.е. в отношении себя экономить не хочется, калькуляция сбоит. Имея в виду это странное свойство человеческой природы, мой знакомый, едва получает в руки зарплату, сразу же раздает милостыню, жертвует в церковь, помогает родным, а уж потом думает о том, как можно приятно потратить остаток. Уместно сказать, что этот остаток, на счастье, такой минимальный, что его при всем желании не хватит на наркотики, ночной клуб, Мальдивы.., разве что на газеты и пару книжек.
Кризис – хорошая возможность упорядочить свои расходы, подчинить их определенным ценностям, распределить в соответствии с приоритетами. Во что мы верим, в чем видим смысл жизни — это определяет структуру наших расходов.
Славяне всегда хвастались широтой души, отзывчивостью, щедростью. Но почему-то самой жертвенной нацией стали американцы. При нашей доброте душевной мы смирились и даже не печалимся, что на улицах живут тысячи бомжей и беспризорных.
Сегодня на первых полосах столичных газет говорят о смерти благотворительности в России. Олигархи и чиновники, бизнесмены и филантропы отказываются от «лишних» расходов и приберегают деньги на черный день, в резервы, на покупку золота. Кажется, что экономить на «дальнем» инвалиде или сироте более правильно, чем на своих «ближних» интересах. Обитателям столицы не понятны беды простых людей из российской глубинки. Добропорядочные и благополучные господа не знают и не хотят знать страшную реальность голодающего, и при этом не понятно за какие деньги спивающегося общества. Несколько наивно об этом писал Гоголь: «Эти несчастия и ужасы, производимые голодом, далеки от нас; они совершаются внутри провинций, они не перед нашими глазами, — вот разгадка и объяснение всего! Тот же самый, кто заплатил…сто рублей за кресло в театре, продал бы свое последнее имущество, если бы довелось ему быть свидетелем на деле хотя одной из тех ужасных картин голода, перед которыми ничто всякие страхи и ужасы, выставляемые в мелодрамах» (Гоголь Н.В. Из письма к А. О. С……ой, 1844). Увы, знание о нужде более не пробуждает сочувствия.
Прагматизм овладел не только теми, кто не дает, сохраняя себе на всяк случай, но и теми, кто дает ради чувства удовлетворения, ради самоутверждения, а то и просто для «отмазки», чтобы отстали, не «мазолили» глаза, не «давили» на нервы.
Упомянутый Гоголь уверял христиан-филантропов, что помощь в виде одних денег «ровно ничего не будет значить и не обратится в добро. Если вы не обдумали прежде в собственной голове всего положения того человека, которому хотите помочь, и не принесли с собой ему наученья, как отныне следует вести ему свою жизнь, он не получит большого добра от вашей помощи… Объясните ему истинное значение несчастья, чтобы он видел, что оно послано ему затем, дабы он изменил прежнее житие свое, дабы отныне он стал уже не прежний, но как бы другой человек и вещественно, и нравственно».
Бросив рубль нищему, и машинально продолжив свой путь, мы тоже «экономим» – время, нервы, эмоции. Хотя, быть может, стоит потратить себя на лишнюю мысль, хоть слабое чувство, едва шевельнувшуюся совесть, увидев голодные и жалобные глаза. Любой добрый поступок связан с отдачей, жертвой, сознательной тратой себя. И все же эта отдача прекрасна. Никогда нельзя экономить на добродетели, на милосердии. Ведь это нужно не только просящему, но и дающему. Жертва смягчает сердце, пробуждает добрые чувства, воспитывает характер.
Есть и другая «выгода» добродетели. Бог, Который всегда на стороне сирот и вдов, т.е. нуждающихся в помощи и опеке, возмещает расходы добродетелей. Бог как бы гарантирует успешность инвестиций в добрые дела, избыток в жизни дающего. Интересно, что корень индоевропейского слова Бог связан с представлениями об изобилии, полноте. В санскрите bhagas — благосостояние, изобилие, счастье, податель. Отсюда Бог — наделенный всем, обладающий полнотой бытия, все в себе содержащий, все объемлющий. В русском языке это значение видно в словах бог-ат (имеет все) и у-бог (не имеет).
Получается, что по настоящему богат тот, кто живет для Бога и делится с убогим. Евангелист Лука (12:21) называет безумным богача, который радовался большим запасам, но неожиданно умер, не воспользовавшись ими, и делает вывод: «Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет». А Матфей предсказывает, что в конце времен Бог будет судить тех, кто не помогал бедным, больным, обиженным. Сам Бог представляется в образе убогого и испытывает человека, доброту его сердца. Религиозные люди, спешающие в храм, но прошедшие мимо нуждающегося бедняка, могут услышать: «Так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (Мтф. 25:45).
Вопрос на чем стоит или не стоит экономить предполагает вопрос более важный – для чего, для кого стоит экономить? Я уверен, что стоит ограничивать себя ради послушания Богу и любви к человеку. Если в моем сердце кроме эгоистичного «Я» есть место и другому человеку, если кроме своих желаний я не разучился слышать также голос совести, если Божьи заповеди важнее соображений выгоды, сам Бог воздаст за каждый добрый поступок и будет моим благодетелем в трудный час.

Сильный в кротости

0

«Множество народа, услышав, что Иисус идет в Иерусалим, взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев! Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: «Не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле» (Иоанн. 12:12-15).

Все четыре Евангелиста описывают въезд Христа в Иерусалим. Такое внимание первых биографов побуждает и нас присмотреться к этому событию, в котором хорошо раскрылся характер Христа, природа Его царства.
Христос продолжает путь в Иерусалим, сознательно идя к Своей конечной цели, к Своей Голгофе. Описанное в вышеприведенном тексте событие связано с Его последним путешествием из родной Галилеи в Иерусалим и становится понятным благодаря уже известному нам предназначению. Сила Христа проявилась в его кротости – готовности идти на жертвы и самоумаление ради великой цели, куда более высокой, чем личные интересы, соображения комфорта и безопасности. Он никогда не манипулировал людьми, не использовал их в Своих целях, но принял на Себя всю полноту ответственности за Свой путь, Свое дело. Кроткая сила Христа проявлялась в сознательной отстраненности от грязной политики, от переменчивых народных симпатий.
Христос показал, что настоящая сила не мыслима без любви, смирения, жертвы. Он не хотел тратить Свою силу, Самого Себя на заигрывания с людьми. Он укрощал Свою силу, берег ее, собирал ее для последнего акта жизни. Он даже скрывал Свою силу, чтобы люди поклонялись не ей, а Богу, который не только в силе, но и в любви, не только в славе, но и в смиренной жертве.
Писатель Виктор Астафьев сравнивает Христа с тиранами нашего времени – Сталиным, Гитлером – и приходит к выводу: «За всю историю человечества лишь один товарищ не посылал никого вместо себя умирать, Сам взошел на крест. Не дотянуться пока до Него ни умственно, ни нравственно. Ни Бога, ни Креста…»[1].
Бог, идущий на крест, непонятен для людей, привыкших к грубой силе, боящихся ее, а потому уважающих. Потому и нет в нашем мире места такому Богу и нет места такому Кресту, которые выражают не силу людей, грубую, физическую, агрессивную, а силу кротости, смирения, жертвенной (неэффективной, нерассчетливой) любви.
Привычные кресты на груди и куполах выражают величие и власть, дань моде и политкорректность. Как же далеки они от своего голгофского первообраза…
Скажу больше. Нам не только не понятен кроткий Бог, но Он нам неудобен, ненавистен. Нас раздражает, бесит добровольное лишение того, к чему мы так стремимся. Мы хотим власти, славы, богатства, силы, а Христос добровольно всего этого лишается, оставляет все это и сходит к нам в образе бедного младенца, живет в теле сына плотника, заканчивает как злодей страшной смертью.
Митрополит Антоний Сурожский, так много сказавший о кроткой силе Бога пресыщенным сенсациями европейцам, больше всего поражал личной историей обращения. Он описывает, как священник Сергей Булгаков «неумело» рассказал детям о Христе, выпятив самые «слабые» Его стороны; как это «зацепило» и привело к встрече с живым Богом: «Отец Сергий Булгаков говорил слишком громко и мне мешал думать свои думы; и я начал прислушиваться, и то, что он говорил, привело меня в такое состояние ярости, что я уже не мог оторваться от его слов; помню, он говорил о Христе, о Евангелии, о христианстве. Он был замечательный богослов и он был замечательный человек для взрослых, но у него не было никакого опыта с детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами, доводя до нашего сознания всё.., от чего как раз мы шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость — все рабские свойства. Он меня привел в такое состояние, что я решил… ехать домой, попробовать обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь Евангелие, проверить и покончить с этим… И вот я у мамы попросил Евангелие, которое у нее оказалось, заперся в своем углу, посмотрел на книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз четыре, то одно из них, конечно, должно быть короче других. И так как я ничего хорошего не ожидал ни от одного из четырех, я решил прочесть самое короткое. Прочти я другое Евангелие, у меня были бы трудности; за каждым Евангелием есть какая-то культурная база; Марк же писал именно для таких молодых дикарей, как я, -для римского молодняка. И вот я сел читать; и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что этого не докажешь. Со мной случилось то, что бывает иногда на улице, знаете, когда идешь — и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос… И это было настолько разительное чувство, что мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть. Я долго смотрел; я ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно. Помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут — значит, это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и, значит, всё, что о Нем говорят, — правда. Это того же рода логика, как у ранних христиан, которые обнаруживали Христа и приобретали веру не через рассказ о том, что было от начала, а через встречу с Христом живым… Помню, я на следующее утро вышел, и я шел как в преображенном мире».
Въезд на осле символизирует необычный, нечеловеческий характер Царства Иисуса. Пастор Александр Зайченко в своей проповеди «Неузнанный Царь Иудейский» обращает внимание на параллели между въездом Христа и победоносным шествием Иуды Маккавея: «Воспоминания и ожидания современников Иисуса восходили к реальным событиям почти двухсотлетней давности…В 163 г. до рождества Христова Иуда Маккавей торжественно на боевом коне, как победитель, въехал в Иерусалим. Его приветствовал весь народ, благодарные сограждане постилали перед ним на дорогу срезанные ветви пальм (как символ спасения и мира) и одежду (как символ царских почестей победителю). Для нас особо важным представляются слова приветствия в адрес Иисуса: «Благословен Грядущий во имя Господне!». Правоверные иудеи сразу узнали в них фразу из знаменитого хвалебного псалма 117: 26 в честь победы Маккавеев. Иисусу по аналогии с Маккавеями, они, конечно, отдавали роль национального освободителя от поработителей-римлян. И лишь немногие, самые проницательные, обратили внимание на то, что царь то сидит не на коне, как положено любому царю-победителю и как это было в случае с Иудой Маккавеем. Иисус сидел на молодом осле».
Христос привлекает внимание не красотой и величием церемонии. Его въезд вызывает недоумение – так не делают герои, так не поступают цари. И потому вспоминается не только национальный герой Иуда Маккавей, но описанный в пророчествах Божественный Мессия.
Кротость не означает слабость, а управление своей силой, направление ее на главную цель, а не на свои интересы, сиюминутные желания или выражение эмоций. Христос не разменивался, вся Его жизнь была подчинена воле Отца.
Моисей был призван Богом кротчайшим. Когда его ругали и обвиняли, он молчал. Но когда он видел унижение своего народа, он тут же бросался в бой. Заступившись за соплеменника, он на месте убил обидчика-египтянина.
Христос въезжает на осленке как вестник мира. Но видя, во что превратили храм, сильной рукой очищает его, изгоняет торговцев. Кротость Христа не означает, что Он приспособился к ситуации и не готов говорить правду. Кротость означает мягкую силу, которая не тратится по пустякам, на раздражения, обиды, гнев. Но в принципиальный, ключевой момент, «момент истины», кротость показывает всю свою силу.
В Библии кротость раскрывается как великая и милосердная благость Божия (Пс. 85:5), а также как смиренная покорность Богу, основанная на вере в Его любовь (Числ 12:3; Гал 5:22-23). Отцы и учители Церкви полагали кротость условием духовного возрастания и постоянства в любых жизненных трудностях. Ефрем Сирин учил: «Кроткий, принимая на себя все удары, остается твердым; во время ссоры спокоен, в подчинении веселится, не уязвляется гордыней, в уничижении радуется, заслугами не превозносится, не кичится, со всеми живет в мире».
Иными словами, кротость – это незлобивость, мягкость, миролюбивость, основанные на непреложном факте Божьего всемогущества, опеки и заступничества за тех, кто отвечает на зло добром и на силу — любовью.
Для христианина кротость означает способ свидетельства – являть миру любовь Божью, послушно выполнять свое призвание, смиряя гордость, снося унижения и обиды, не мстя за себя и не претендуя на признание. Так Христос, въезжая в Иерусалим, знал наперед, что прославляющие Его иудеи вскоре будут требовать Его смерти, но от этого не переставал любить этих несовершенных и переменчивых людей и сознательно приносил Себя в жертву за них.
Христос приходит к людям как Царь мира, а не завоеватель. Никогда ранее Иерусалим – город мира — не знал мира, не соответствовал своему названию. Христос, величайший Царь, завоевывает царство не силой оружия, но силой любви. Он приходит к людям с миром и ворота города открываются без боя. Фарисеи в недоумении говорили между собой: «Весь мир идет за Ним…» (Иоанн. 12:19). Многие земные цари, пытавшиеся противостоять своей силой Царю мира, были вынуждены признать: «Ты победил, Галилеянин…».
У Бога есть много причин для того, чтобы объявить нашему миру войну, в которой ни один человек не будет иметь шанса на спасение – ни безбожник, ни религиозник, ни богатый, ни бедный, ни сильный, ни слабый. Но во Христе Бог примирил с Собой мир, не вспоминая наших преступлений и даже не рассчитывая на взаимность. Его добрая воля и незаинтересованная (без соображений выгоды и расчета) жертвенная любовь бросают вызов нашим ожесточенным сердцам — закрытым душам постных самоправедников и пустым душам до сих пор «воинствующих безбожников».
Христос входит в наши города, дома, семьи, души как Царь мира. Если мы встречаем и принимаем Его, начинается настоящий праздник.
[1] Виктор Астафьев. Прокляты и убиты.

«Будьте не мертвые, а живые души»

0

«И нас, мертвых по преступлениям нашим, оживотворил со Христом, — благодатью вы спасены, — И воскресил с Ним» (Еф. 2:5-6).
В дни пасхальные мы наблюдаем оживление природы, которая пробивается через серость нашей человеческой действительности и напоминает о том, что мир создан Богом, зависит от Него, питается Его жизнью. Не только природа, но и наши города, церкви, семьи нуждаются в Его жизни, в силе Его обновления.
Во время глобального кризиса мы думаем о том, как пережить трудное время, когда закончится темная полоса, наступит и на нашей улице праздник. Между тем, стало очевидным, что наши проблемы не ограничиваются упадком экономики и кризисом финансов. Люди запоздало каются в грехах потребления, эгоизма, материализма. Оказалось, что в поисках удовольствий мы утратили чувство реальности, меры, совести.
Как христиане, мы понимаем, что единственный источник жизни и духовного обновления – во Христе. Об этом писал в своей предсмертной записке автор «Мертвых душ»: «Общество тогда только поправится, когда всякий частный человек займется собою и будет жить как христианин, служа Богу теми орудиями, какие ему даны, и стараясь иметь доброе влияние на небольшой круг людей, его окружающих. Все придет тогда в порядок, сами собой установятся тогда правильные отношения между людьми, определятся пределы, законные всему… Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, прелазай иначе, есть тать и разбойник».
По замыслу Гоголя в следующих томах «Мертвых душ» читатели увидят нравственное перерождение героев, духовное возрождение описанного российского общества. Но этому сбыться не было суждено до сих пор. 1 апреля 2009 исполнилось 200 лет со дня рождения Гоголя. Но его слова о мертвых душах как некогда актуальны сегодня. Коррупция проникла во все сферы и уровни общества. Наши страны стремительно вымирают, наркотики и СПИД убивают людей еще молодыми. Церкви, которые должны быть центрами духовной жизни, наполняются лишь по праздникам.
Эти переживания хорошо передал Д. Мережковский:

«Христос воскрес! — поют во храме,
Но грустно мне… Душа молчит.
Мир полон кровью и слезами
И этот гимн пред алтарями
Так оскорбительно звучит.
Когда б Он был меж нас и видел,
Чего достиг наш славный век,
Как брата брат возненавидел,
Как опозорен человек!..
И если б здесь, в блестящем храме,
«Христос воскрес!» — Он услыхал,
Какими б горькими слезами
Перед толпой Он зарыдал».

«Будьте не мертвые, а живые души» — это призыв всякого христианина своим современникам. Христианство не боится кризиса, но призывает посмотреть правде в глаза. Никакие общественные реформы не воскресят мертвых.
Лишь Христос дает жизнь и надежду.
Лишь искреннее покаяние и примирение с Богом открывают дверь в полноценную жизнь.
Лишь в Его воскресении есть сила для духовного возрождения каждого и всех.

Христианская интеллигенция?

0

Столетие «Вех» знаменательно для христианской интеллигенции как вызов и укор, как напоминание о до сих пор нереализованной возможности, возможности взять на себя ответственность за судьбу общества, его духовной культуры, а также за все социальные и политические последствия его уже сделанных и еще предстоящих выборов.
Болезненно ощущая собственное публичное невегласие и политическую несостоятельность, мы в очередной раз убеждаемся в актуальности веховских подходов и оценок. Но актуальность эта может быть двоякой – то ли веховцы были провидцами нашей современности, то ли мы с тех пор не продвинулись вперед и топчемся на месте, не вняв их увещаниям. Представляется, что имеет место и то, и другое, но если первое можно полностью отнести к достоинству авторов эпохального сборника, то второе остается на нашей совести и потому должно занимать куда больше внимания.
Успех сборников «Вехи» и «Из глубины» не был повторен и развит, не стал прецедентом. Да и вряд ли можно употреблять слово «успех» в данном случае, ведь для большинства это было непонятым «гласом вопиющего в пустыне». «Пророческая глубина «Вех» не нашла (и авторы знали, что не найдут) сочувствия читающей России, не повлияла на развитие русской ситуации, не предупредила гибельных событий»[1]. Увы, констатированная в 1974 г. А.И. Солженицыным невыполненность веховских заветов и даже невнимательность к ним, остается запинающим грехом нынешних интеллигентов. Дело веховцев можно будет считать выполненным, когда в пробужденной стране возникнет голод исторической правды, духовной истины, честной оценки, и, как ответ на это, активная общественная позиция христианской интеллигенции. Последнее время эту позицию активно выражали такие разные по характеу и подходам, но в своей интеллигентности единые мыслители как Д.С. Лихачев, С.С. Аверинцев, А.И. Солженицын. Их уход обостряет проблему неопределенности, усложняет пути и перепутья ищущей себя христианской интеллигенции.
Какие возможности открываются на этом пути, каковы перспективы пока еще слабой и разрозненной христианской интеллигенции в постсоветском обществе? Очертания будущего, набросок картины ближайших лет можно увидеть при всеохватной и точной оптике, правильном фокусе и выдержанной дистанции. Об этом несколько подробнее.
Верное видение будущего, его оптика задается единством духовных и общественных измерений. Проблемы российского общества рассмотрены в «Вехах» не в их злободневности, а связи с утраченными духовными принципами, с роковыми ошибками и грехами. Невозможно было не сказать и о церкви, которая была столпом общественной системы и несла ответственность за все случившееся с народом. Многие проблемы прояснились, когда социальные и религиозные вопросы были увязаны вместе.
Авторы показали актуальную возможность социальной, культурной, гражданской позиции с опорой на христианской мировоззрение. Христианские ценности проявляют себя и становятся видимыми для общества в актуальных культурных и социальных формах. Разорванность религиозного и жизненного опыта, раздвоение и конфликт священного и профанного ограничивают участие христианина в судьбе мира пределами храмового пространства. И уже не воинствующий атеизм, но само музейное христианство заграждает духовный путь.
С.С. Аверинцев обращал особое внимание на стереотипы изоляционизма в сознании верующего, закрывающие доступ к интеллектуальному творчеству и ограничивающие влияние на общество: «Церковь имеет не только мистические, но и социологические измерения: самосознание, самоощущение русского духовенства в значительной мере обусловлено его социокультурной изоляцией. Вспомним, к примеру, что в русских университетах с самого начала не было теологических факультетов…»[2].
Против такой разъединенности, пагубной и для мира, и для клира, выступает религиозная философия как самосознание духовной культуры в ее многомерности, как форма такого религиозного мировоззрения, которое при своей религиозности пытается быть также мировоззрением философским. «Мэтры» современной российской философии считают несколько иначе: «От религиозного мировоззрения следует четко отличать религиозную философию, представляющую особый тип философской рефлексии, которая отвечает главным признакам философского мышления. Это критическое и систематическое мышление, свободное от догматических шор. И это рациональное мышление, так как представляет собой попытку именно рационального построения целостного религиозного мировоззрения»[3]. Не вдаваясь в дискуссии о правомочности подобных различений, отметим лишь, что религиозная философия, в отличие от церковной догматики, действительно при всей своей рациональности и критичности выполняет интегративную функцию, соединяя разорванные сферы в сознании и практике верующего человека.
Религиозная философия воспроизводит целостную картину миру на основании фундаментальных библейских принципов и становится мировоззрением христианской интеллигенции. Своим присутствием и живым участие в культуре христианская интеллигенция опровергает монополизм храмового христианства, свидетельствует о другой возможности — быть христианином и одновременно быть человеком, т.е. совмещать, сочетать, сопрягать в себе естественность и очевидность вот-бытия с возвышающей неотмирностью, верой как «уверенностью в невидимом».
Отец Александр (Мень) признавал, что «в силу известных исторических причин христианство в Византии, на Руси и в древневосточных (дохалкидонских) Церквах имело меньше влияния на мир, чем на Западе…по существу была пропасть. Именно в силу этого, как верно подметил Вл. Соловьев, лучшие силы византийской Церкви уходили в пустыню. Западная же иерархия, более мобильная, авторитетная и «культуртрегерская» содействовала тому, чтобы реально христианизировать общество… Отсюда та «мудрость» в диалоге с миром и с человеком»[4]. Позволим себе не согласиться с тем, что «западная иерархия» христианизировала общество; это сделали творцы христианской культуры. Иерархия, западная и восточная, берегла монополию на власть («potestas clavium»), в то время как христианские гуманисты свободно и рискованно выражали свою веру в парадигме культуры.
Именно христианская интеллигенция привлекла внимание к проблеме разобщенности Божеского и человеческого и взяла на себя титанический труд примирить эти две сферы в своем творчестве.
Сфокусированный взгляд на христианскую интеллигенцию как на движущую общественную силу, источник обновляющей инициативы, субъекта нравственной оценки, позволяет осмыслить ее в связи с наиболее злободневными проблемами, болезнями народа. В своей предсмертной записке именно об этой задаче преображающего христианства напоминал друзьям Н. Гоголь: «Общество тогда только поправится, когда всякий частный человек займется собою и будет жить как христианин, служа Богу теми орудиями, какие ему даны, и стараясь иметь доброе влияние на небольшой круг людей, его окружающих. Все придет тогда в порядок, сами собой установятся тогда правильные отношения между людьми, определятся пределы, законные всему. И человечество двинется вперед… Будьте не мертвые, а живые души».
Христианская интеллигенция должна быть с народом, но без социального утопизма и наивного народничества, без показной элитарности и себецентричной закрытости. В своей статье «Памяти Герцена» В. Ленин (который ненавидел веховцев и которого мы не будем больше вспоминать в этой статье) верно подчеркнул неоднозначность общественного влияния декабристов: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но они разбудили Герцена». В том же столетии в Чехии духовными лидерами народа стали «будители», т.е. творческая и научная интеллигенция, пытавшаяся разбудить национальное и нравственное сознание соотечественников. Место христианской интеллигенции не в тесном, хотя и уютно кабинетном пространстве, но в гуще общественной жизни, где формируются и проверяются ее идеи, учения, программы.
Об этом хорошо сказал Д.С. Лихачев в своем письме редакции «Нового мира»: «Я очень ценю профессионалов и профессионализм, но это не всегда совпадает с тем, что я называю интеллигентами и интеллигентностью. Ученые не всегда бывают интеллигентны (в высшем смысле, конечно). Неинтеллигентны они тогда, когда, слишком замыкаясь в своей специальности, забывают о том, кто и как может воспользоваться плодами их труда. И тогда, подчиняя все интересам своей специальности, они жертвуют интересами людей или культурными ценностями»[5].
Формирование христианской интеллигенции как самостоятельной социальной и религиозной группы становится возможным лишь при отстраненности от референтных групп и позиций, при осознанной нетождественности с официальной, государственной, титульной церковностью. Дистанция – необходимое условие для вызревания в свободе и ответственности.
Духовная ответственность интеллигенции в постсоветском обществе усиливается на фоне политизации, идеологизации церкви и сопутствующего ослабления ее духовного авторитета.
Еще в девяностые годы религиоведы обратили внимание, что «распространение религии у нас идет в основном не от церкви. Оно идет от разного рода интеллигентских «властителей дум». Только 9% опрошенных в 1992 г. черпало религиозную ‘информацию в церкви и только 21% — из Евангелия и религиозной литературы (цифра наверняка преувеличенная), в то время как из газет, журналов и телевидения — 39%, из художественной литературы — 31%»[6]. Наиболее популярными духовными лидерами были признаны А. Солженицын и Д. Лихачев. Патриарх РПЦ оказался лишь на пятом месте.
Оказывается, что в сравнении с консервативной и инертной церковной организацией интеллигенция более открыта к поиску актуальных форм духовности и способна к их своевременному обновлению. Христианская интеллигенция идет впереди церкви. Самоорганизация эффективнее организации (иерархической, и даже бюрократической). Христиане-любители более успешные в творческих выражениях веры в меняющемся социальном контексте, чем христиане-профессионалы.
Духовное возрождение совершается силами интеллигенции раньше, чем церковь даже осознает эту задачу. Но когда церковь уже готова воспользоваться плодами интеллигентской миссии, последняя делает обратное движение – от церкви, от косности еще вчера живых истин, от официоза.
Согласно Д. Лихачеву, «Основной принцип интеллигентности – интеллектуальная свобода, свобода как нравственная категория»[7]. Такая свобода прямо связана с не менее важной категорией – толерантностью, уважением к другому человеку, другой традиции. Иными словами, лишь в свободе быть собой, сохранять право на несогласие с властью и ее критику, интеллигенция может уважить свободу других людей и социальных групп, защищая их права и поднимаясь самой до уровня христианского универсализма, экуменизма человеческих прав и свобод.
Между тем такая свобода, похоже, утрачена; ее субъекты предпочли отказаться от этого трудного дара и столь ответственного права. Со смертью Д.С. Лихачева, С.С. Аверинцева, А.И. Солженицына христианская интеллигенция осиротела, а голоса ее отдельных, разобщенных представителей в российском обществе не слышны и не востребованы. Впрочем, дело не в смерти – естественной и потому от нас не зависящей, а в том заговоре молчания, которым была окружена жизнь таких людей. С.С. Аверинцева не жалуют до сих пор, гораздо больше о нем говорят и его печатают в свободном Киеве, чем в родной Москве. А.И. Солженицын, хотя и принял награду из рук нынешней власти, но жил во внутренней эмиграции и предпочитал молчать. Не понят и непринят игумен Вениамин (Новик). Диссидентом был и остается Г.С. Померанц. Оттеснены на обочину общественной шумихи ученики о. Александра (Меня).
Российская культура, которая вдруг породила это слово «интеллигенция», сама же и расправилась с явлением, которое за этим словом стояло. Хотя быть может интеллигенция возникла как раз не благодаря, а вопреки этой культуре, во внутреннем споре с ее языческими и византийскими архетипами коллективизма и тотальности, традициями внутреннего варварства. А сегодня кризис христианской интеллигенции распространяется и на все интеллектуальное сообщество страны, которое без ушедших духовных лидеров оказывается несостоятельным. Без связи с глубинными истоками христианской культуры, вне целостной картины христианского мировоззрения и нравственных обязательств интеллектуал оказывается духовно бессодержательным, конъюнктурщиком, наемником, или, по слову Солженицына, «образованцем», т.е. образованным, но не духовным, не культурным, не принципиальным, не свободным, не творческим. Отсутствие духовных качеств, карьеризм, меркантилизм выдают псевдоинтеллигента, или, как говорил Лихачев, «полузнайку». Первым же настоящим интеллигентом Дмитрий Сергеевич считал Максима Грека, «человека итальянской и греческой образованности», который в России без конца «подвергался гонениям, находился в заключении и был причислен к лику преподобных только после своей смерти. Своею жизнью на Руси он прочертил как бы путь многих и многих интеллигентов»[8].
Решимость «жить не по лжи» предполагает убежденность, веру. Нынешнее молчание интеллигенции в России, покорное соглашательство с имперскими настроениями, лакейское поддакивание власти, выдает внутреннюю пустоту «профессионалов умственного труда», отсутствие нравственного стержня, той самой веры, ради которой нужно стоять прямо перед лицом опасности, ради которой стоит страдать за правду.
О новых вызовах свободе христианского интеллигента заблаговременно предупреждал С.С. Аверинцев: «Нынче время гонений миновало, и на грозит, скорее, противоположная опасность некоей неумелой пародии на православный истэблишмент в позднецаристском вкусе… Было бы, однако, до крайности жаль, если этика сопротивления, одновременно мирного и непримиримого, выработанная противостоянием тоталитарным режимам, оказалась бы утраченной христианством завтрашнего дня. Ибо сопротивление при всех условиях остается христианским императивом»[9]. Сказанное в докладе 1993 г. для европейских ученых оказалось для нас пророческим словом.
Три условия для рождения интеллигенции и возрождения общества, о которых умно и красиво сказали веховцы – единство социального и духовного, актуальность и солидарность с народом, свобода оставаться собой – так и не выполнены. Вместо них местами популизм, конформизм, а местами изоляционизм, кружковая самодостаточность. Без связи с духовной глубиной, дающей знание истины, силу следовать ей, свободу от ее подмен, интеллигенция остается больной, несбывчивой мечтой. Вера в ее будущее имеет не фактически данные, а, казалось бы, беспочвенные, рискованные основания, предполагает религиозное дерзновение и усилие, которыми восхищается, утверждается в реальности.
Говорить положительно о будущем христианской интеллигенции в России означает следовать за апостолом Павлом, который полагался на веру, а не на видение и определял ее как «уверенность в невидимом». Это соответствует такому феноменологическому опыту: вроде бы нет, но должно же быть. Христианская интеллигенция сегодня скорее идея, которая не дает совсем потеряться еще бодрствующим, нежели реальная социальная группа, осознающая свои возможности и задачи. Это та реальность желанного будущего, которую даже апостол Павел смог видеть лишь как «сквозь тусклое стекло». И все же опыт «Вех» служит хорошим историческим прецедентом, опытным основанием для такой робкой веры: ведь было же, ведь смогли.
[1] Солженицын А.И. Образованщина // Новый мир. 1991. — №5.
[2] Аверинцев С.С. По ту сторону изоляционизма // Аверинцев С.С. Собрание сочинений. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА. – 2006. — С. 712.
[3] Миронов В.В. Философия и метаморфозы культуры. – М.: Современные тетради, 2005. — С. 243.
[4] Из современных проблем Церкви. Фрагменты частной переписки о. Александра Меня. – М.: Фонд имени Александра Меня, 2004. — С. 47.
[5] Лихачев Д.С. О русской интеллигенции // Новый мир.- 1993.- №2.- С. 4.

[6] Л.М. Воронцова, С.Б. Филатов, Д.Е. Фурман. Религия в современном массовом сознании // Общественные науки и современность. – 1995. — №11. – С. 84.

[7] Лихачев Д.С. Избранное: Мысли о жизни, истории, культуре. – М.: Российский фонд культуры, 2006. — С. 64.
[8] Лихачев Д.С. О русской интеллигенции // Новый мир.- 1993.- №2.- С. 5.
[9] Аверинцев С.С. Будущее христианства в Европе // Аверинцев С.С. Собрание сочинений. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2006. – С. 767.

Вернись домой

0

Рассказ о блудном сыне – один из главных библейских сюжетов. Он говорит не о религии, а о жизни, какой она есть и какой могла бы стать. Эта притча о судьбе человека, судьбе трагичной, но, к счастью, не безнадежной.
Молодой человек почувствовал себя взрослым и захотел попробовать вкус свободной и рискованной жизни. Он махнул отцу рукой — «пока, старик», взял часть наследства и пошел на огни больших городов, на запах ресторанов и смех веселых компаний.
Деньги кончились быстро, и так же скоро разбежались друзья. В жестоком мире бедный одиночка оказался в обществе свиней. Он почти было привык к беспросветной и зловонной жизни, когда вдруг внутри кольнуло и защемило воспоминание о доме.
Ни один человек по жизни не чувствует себя дома. Ни один человек не свободен от угрызений совести и мучений вины. Ни один человек не отказался бы от возможности вернуться в ключевой момент и исправить свою жизнь. Если вы чувствуете солидарность с этими тезисами, значит, притча о блудном сыне это притча о нас.
Я всегда чувствовал себя временным гостем в этой жизни. Чувства одиночества, заброшенности, отчуждения свидетельствуют о нездешности человека, его неотмирной природе. Человек проходит жизнь как странник свершает путь, возвращаясь в конце домой, к порогу и очагу.
То, что мы называем жизнью, на самом деле лишь скитания в неприкаянности и бесцельности. Настоящая жизнь – жизнь с Богом, в контакте с Отцом и Господином Вселенной, когда «все дома». Но мы ушли из Его дома и живем в мире без Него, в опустевшей и обезбоженной реальности. Один из моих любимых в детстве героев фантастических романов говорил так: «Разве мог я довольствоваться земной жизнью, зная, какая богатая и захватывающая жизнь среди звезд?». Пока мы помним о доме и Отце, свиное корыто будет тесным. Я читал у Максима Горького, что «Рожденный ползать летать не может» и возмущался всем естеством против этой обреченности. Поэтому всегда пытался, как поет группа Крематорий, «Найти дверь в мир, полный любви». Найти ту дверь, тот путь, через которые можно вернуться домой, к Отцу, к себе.
Фигура отца в притче очень символическая. Это не просто отец семьи, это хозяин дома. Он создал мир, в котором ребенок родился и вырос, сделал первые шаги. Возможно, этот домашний мир надоедал своим однообразием, но был безопасен и уютен.
Решение молодого человека покинуть дом и уйти в никуда было ошибочным. Вместо того, чтобы тратить себя на опасные и временные удовольствия, которые не насыщают и лишь разжигают страсть, не стоит ли посвятить себя честному труду и благочестивой жизни? Тогда достаток не будет пущен на пропой, а имение с молотка. Тогда можно будет пожинать добрые плоды своего труда, радоваться благополучию семьи, помогать нуждающимся. Мы знаем, как приятен, сладок грех в начале, и как горьки его последствия. Всем знакомы чувство свободы, зов неизвестных жизненных дорог, экзотический вкус запретных плодов, азарт опасной игры, пьянящий риск. Но знаем ли мы естественную радость быть верным себе, мужество говорить «нет» искушениям, одобрение совести, спокойствие сердца?
Человек может опуститься до уровня свиньи и лишиться дара речи, но его душа будет тосковать по дому. Высокое происхождение человека отличает его от животных. «Не царям пить вино и не князьям сикеру». Человек предназначен быть наследником Божьего мира, его управителем, а не рабом низких страстей и приземленных удовольствий
Блудный сын – рассказ о жизненной судьбе каждого человека. О том, откуда мы ушли, как мы здесь оказались и как можно отсюда выбраться
Мы ушли от Бога, чтобы жить как хотим, строить свою судьбу и придумать свою игру.
Мы живем до тех пор, пока есть то, что взяли из дому. Со временем все заканчивается – деньги, красота, авторитет, здоровье. Без Бога можно только тратить.
Не важно, как красиво ты живешь и сколько ты тратишь. Скоро или не очень, но ты окажешься банкротом – это вопрос времени.
Главная интрига притчи не в том, как далеко ты уйдешь, но в том, сможешь ли ты вернуться.
В мире опасных приключений и злого хаоса Отцовский дом единственное надежное место для уставшего бродяги. Достоевский высказал устами несчастного Мармеладова, чиновника «с отекшими от постоянного пьянства веками», отчаяние потерявшегося человека: «Понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда некуда больше идти… Коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти…». Мармеладов пришел в трактир, потому что в тесной квартире его ждали больная жена и голодные дети, которым нечего было сказать, нечего было дать. Ошибки блужданий ставят под удар не только нас самих, но и наших родных, близких людей. Тем непоправимее кажется горе, страшнее обреченность судьбы.
Мы живем в мире без Бога. Мы сами выбрали такой мир, зашли в этот тупик. Но при этом обвиняем Бога, что Он молчит, что Он не дает нам больше денег на праздник и похмелье после. Мы требуем продолжения банкета и ругаем справедливого Бога. Но Бог не отрекался от нас и ждет нашего решения, когда мы придем в себя и вернемся. Отец сидит у порога и всматривается подслеповатыми глазами в пыльную дорогу, не идет ли сын.
Дело за нами – когда мы поймем, что «праздник» нас убивает, что настоящий праздник в отцовском доме. Да и не о празднике речь. Речь о нас самих, что мы можем быть собой лишь рядом с Отцом, примирившись с ним, порвав с греховным прошлым и вновь заняв свое достойное место в Его доме.
Дверь Божьего дома открыта. Когда некуда больше идти, вспомни об этом. Какими бы путями ты не шел, пусть твоя дорога закончится дома.

Сергей Курбатов. Третья Правда Михаила Черенкова

0

«Как бы ни связал себя человек, он от всего свободен, когда приходит к истинным внутренним переживаниям!»- говорит Мейстер Экхарт в размышлении «О разуме и молчании его»(2,89). Первая книга Михаила Черенкова(М.Н. Черенков Третья правда: Разговор о вере в конце истории. — М.: Ассоциация «Духовное возрождение», 2006. — 208 с.) основана, по моему разумению, на подобных переживаниях. Рассматривая фундаментальные, основополагающие вопросы современного бытия через призму личного отношения, эмоций, чувств, автор обретает эту недосягаемую, желанную свободу.

Благодаря ей он пытается сложить из осмысленных фрагментов современной реальности мозаику целого, вневременную духовную картину, облаченную в одежды знакомого и пугающего здесь-бытия. Временами ему это удается, и, в такие моменты, тропинка текста книги становится настоящей, начинает играть смыслами, ассоциациями, аллюзиями и давать правдивые ответы ступившим на неё читателям. Книга Михаила Черенкова — это текст о текстах, то есть о той символической реальности, в которой разворачивается наше культурное существование. Сама этимология слова «развернуть» говорит о неком разоблачении, обнажении реальности, освобождении её от оков и одеяний времени. Готовность и способность пережить эту «наготу реальности», жертвенная страсть, заставляющая спуститься к истокам и увидеть всё своими глазами и пережить всё своей жизнью — это, безусловно, сильная сторона книги и её автора. Ведь гораздо легче спрятаться от ужасающей наготы за спину (или текст) какого-то авторитетного мыслитителя и оттуда, «из под тишка», состряпать «якобы собственный» текст, в очередной раз преумножив сущности без надобности. Легче, но… неинтересно! Кроме того, текст данной книги существует не только в рациональном измерении(которое, как мне кажется, неоправданно сужает поле философии, отождествляя его с более ограниченным полем науки), а и в измерении эмоциональном, поэтическом, духовном. Эта полифония позволяет тексту «звучать» на многих регистрах человеческой души, далеко не ограниченной царством суховатого и холодного «рацио». Когда в эссе «Разбитое зеркало. Памяти Сергея Есенина» Михаил Черенков замечает: «О таких поэтах нельзя писать научные монографии. Ведь их понимают сердцем, и потому писать объективно, отстраненно, бесстрастно просто невозможно»(1,189), то, как по мне, он формулирует своё авторское кредо. Поэтому, совсем не случайно среди попутчиков, собеседников Михаила Черенкова так много мятежных фигур, бунтарей, не отделявших собственное слово от собственной жизни — думаю, в компании Августина и Венички Ерофеева, Паскаля и Сартра, Сковороды и Ницше, Мамардашвили и Бодрийара, а также других, давно ушедших или же недавно появившихся на волне времени и «подающих надежды» молодых философов, автор чувствует себя «на своей волне», волне свободной мысли, безжалостно смывающей формальные мнимости неподлинного. И древо жизни, которое, в отличие от мёртвой теории, по мнению Гёте, «вечно зелено», прорастает сквозь страницы текста, давая надежду на цветы и плоды уже в недалёком грядущем. Говоря о новизне книги, Михаил Черенков в предисловии замечает, что «эта пресловутая новизна возможна лишь через живое отношение к сказанному ранее, через вдумчивое осмысление культурного наследия, через аналитику «духовной ситуации времени»»(1,9). Диалогичность или же триалогичность книги(как свободное общение человека, «других» и духовной реальности) — характерная черта данной работы. Хотя термин «триалог» представляется мне несколько надуманным(ведь общение — это всегда диалог «Я» и «Ты»(в буберовском понимании этого действа), а в качестве «Ты», в свою очередь, могут выступать другие люди, тексты, произведения искусства, Бог.) — он удачно перекликается с названием книги и авторской концепцией трёх правд, связывающей воедино составившие сборник эссе. Структура книги состоит из пяти разделов. Первый из них — «Жизнь в обезбоженном мире» — содержит своеобразную постановку проблемы на уровне извечного философского вопроса «Что есть человек?». «Сегодня человек уже не вопрос, а проблема, которую разрешить, опираясь на общий опыт, на традицию, невозможно. Видимо, человек начинает обретать себя, лишь выпадая в одиночество, разрывая плен ложной идентичности с навязанным Мы. Пали империи, разоблачены идеологии, утопии превратились в кошмары, и ни партия, ни нация, ни официальная религия не могут служить прибежищем человеку,»- отмечает М.Черенков(1,15). Далее он размышляет над своеобразными панцирями или раковинами, в которых современный человек пытается спрятать своё одиночество — это город(крайне амбивалентный феномен(как заметил ещё Блаженный Августин в работе «О Граде Божьем»), с одной стороны — средоточие гордыни и греха(Содом, Вавилон), с другой — желанная цель человечества, воплощение высшего смысла истории(Небесный Иерусалим)) и время(представляет интерес авторская дифференциация этого понятия на стратегию догоняющей жизни, стратегию виртуальной жизни и стратегию наступившего будущего). Второй раздел книги — «Сгущаются сумерки» — призван осмыслить ситуацию в европейской цивилизации после «смерти Бога»(Ницше). Критикуя постмодернизм, М.Черенков временами слишком суров(например, мне трудно согласиться, что за присущей постмодернизму ненавистью к разуму «скрывается ненависть к человеку, точнее, к его традиционному европейскому пониманию как свободного, активного, творческого, разумного, равно как и к христианскому толкованию человека как образа Божьего»(1,42) — думаю, игровая поэтика постмодернизма исключает ненависть как таковую из своего арсенала, а «игра в ненависть» — это уже иная онтологическая реальность!), но вполне искренен. Ведь слишком явственно проступает сквозь контексты и нарративы постмодерна «кали юга духовности» и «закат Европы» как культурного феномена. В то же время, определение степени вины или же невинновности постмодерна, этого феерического карнавала на поминках по традиционной культуре, в сложившейся на сегодняшний день ситуации — это слишком сложный вопрос, исключающий, по-моему, безапеляционные вердикты. В общем, «не стреляйте в тапёра — он играет, как может»…»Похоже, цивилизация стала возможной именно тогда, когда общие интересы потеснили индивидуальные, когда человек открыл для себя другого -с которым надо считаться как с равноправным, помогать, как своему, любить как alter ego,»- в этой фразе М.Черенкова(1,72) мне видится один из главных тезисов третьего раздела книги «Я, другие и Третий». Представляется очевидным, что, ради выживания цивилизации, современный человек должен поступиться собственным эгоизмом и эгоцентризмом, открыть в другом ценность человечности, и, тем самым «найти человека», как своё собственное оправдание и спасение. Причем, чудо происходит тогда, когда этот самый другой, в свою очередь, во встречном порыве открывает образ человека и смысл человечности в тебе — то есть откровение взаимного признания имеет диалогический характер. И, порой, незримое присутствие Третьего, как высшей правды и смысла, как Абсолюта, освящающего своей непостижимой и недостижимой высотой существующий миропорядок — важное и необходимое условие возможности подобного диалога. То, что религия или же христианство в конкретном европейском случае традиционно выступало формой присутствия этого Третьего в человеческом бытии не вызывает сомнений. Однако незыблемость данного статуса в эпоху глобализации, экспансии виртуальной реальности и хай-тека для меня, в отличие от автора, не является столь очевидной. Вливать «новое вино в старые меха», конечно, привычнее и удобнее, но не вполне адекватно сути техногенной цивилизации. Увы, «технодемоны», вырвавшиеся на свободу в начале Нового времени, слишком явственно преобразили наш мир по своему образу и подобию. Почему христианство выпустило(или же не сумело удержать) этих демонов — вопрос, достойный специальных исследований и дисскусий. Равно как и вопросы о месте и роли религии в современном мире, рассматриваемые М.Черенковым в четвёртом разделе книги «О вере и церкви».»Человек есть мера всех вещей,»- изрёк в своё время софист Протагор. Приоритет индивидуального опыта и собственной позиции в отличии от безличной коллективной стихии представляется мне аксиоматичным. Поэтому, пятый раздел книги, «Идущие своим путем», состоящий из цикла эссе, посвященных заметным мыслителям и поэтам прошлого и настоящего, показался мне особенно близким. Сковорода, Паскаль, Декарт, Мамардашвили, Подорога, Вернадский, Сергий Булгаков, Яннарас, Есенин, Венедикт Ерофеев, Сартр — во всех них, несмотря на такие разные биографии, культурные контексты, философские подходы, есть что-то общее. Размышляя над тем, какое слово лучше всего несёт смысл этой общности, я пришёл к мысли, что это слово — путь, причем свой путь, уникальный в собственной неповторимости и, в то же время, универсальный — в поучительности. «Путь — это не обладание истиной, не присвоение и удержание её как своей собственности, но постоянное искание истины, следование за ней как за путеводной звездой, когда не человек владеет истиной, но истина захватывает его и руководит им. Путь — это не жизненный комфорт и стабильность, но риск и опасность странствий, труд и лишения. Путь — это не уверенность обладания, но стремление и надежда. Путь — не для оседлых, но для кочевников, которые не привязаны к своему месту, своей социальной роли и маске, но ищут себя подлинного,»- отмечает М.Черенков в эссе «Путями Сковороды»(1,150). Возможно, в том, чтобы дать человеку шанс обрести свой путь — в пространстве и времени, в жизни и судьбе, в мышлении и фантазиях — и сокрыт искомый, настоящий смысл Третьей правды?ЛИТЕРАТУРА1. Черенков М.Н. Третья правда: Разговор о вере в конце истории. — М.: Ассоциация «Духовное возрождение», 2006. — 208 с.2. Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. — М.: Политиздат, 1991. — 192 с. Сергей Курбатов