Перечитуючи написане до ювілею

Реформацію відсвяткували. Обговорили всі можливі аспекти
теми. Але власне Реформація так і відбувался. Чим більше було галасу та суєти,
тим менше ясності і сенсу. Чим більше гасел і пропагандистських штампів, тим
менше глибоких запитань і чесних дискусій.

Та Реформація розпочиналася із запитань та заперечень, тез і
дебатів. Сьогодні наблизитись і доторкнутися до Реформації можна тільки через
запитання. Що означає Реформація для нас? Чому вона все ж актуальна? Чи
продовжується Реформація? Як, у якій формі вона може розвиватися в сучасних
реаліях?

Лише за умови, коли ці запитання ставитимуть (адресуючи їх
усім, хто може щось знати про Реформацію і якимось чином брати участь в подіях,
пов’язаних з нею) і перейматимуться ними (тобто адресуватимуть їх і собі), ми
зможемо уникнути тих профанацій, імітацій, приватизацій, після яких нам
залишаються лише дірки від бублика, пустотілі копії, вірулентні симулякри —
протестантизм без Реформації, революція без Реформації, реформація без
Реформації.

Виходячи з такого запитування, я хочу обумовити кілька
принципових моментів, завдяки яким тема Реформації переходить з режиму
святкування, тобто пригадування праздного, і стає актуальним зусиллям думки,
духу, а далі — й історичним процесом.

По-перше, Реформація триває, тому ми повинні бачити її не
тільки позаду, як подію, що відбулася, але і попереду, як ще-завдання. Імпульс,
заданий Лютером і його сучасниками, сьогодні майже вичерпаний. Найкращим виявом
поваги до їх пам’яті і вірності їх справі може бути не повторення і
закріплення, а творче продовження.

По-друге, Реформація як тема повинна зроджувати у нас
запитання. Інакше це не Реформація. Тобто вже не тільки і не стільки ми ставимо
запитання про Реформацію, але Реформація ставить їх нам — відкриває новий
спосіб нашого самопізнання, мислення, віри, дії. Тут ми опиняємося в пасиві, в
залежності, в послусі. І все, що ми можемо зробити, — відкритися, щоб почути;
чути, щоб стати слухняними. У нас немає точних відповідей, немає чіткого
бачення, немає плану дій. Ми цілковито занурюємося в слухання, стаємо
послушниками. Іншими словами, можна сказати, що входимо в “епоху”, коли
виносимо за дужки все, що знали раніше, як жили раніше. Без цієї паузи нове не
приходить, без розриву лише триває старе.

По-третє, потрібно перейти від дискурсу великих подій до
дискурсу процесів, що тривають, повсякденних подій, малих героїв місцевих
історій. Ми бачимо лише свою частину, лише малий пазл великої і складної
картини. І це аж ніяк не недолік, це і є найголовніше, що ми повинні бачити — своє
покликання в конкретному часі-місці. Реформація не ґрунтується на Лютері, вона
продовжується в ланцюжку великих і не дуже, публічних і таємних реформаторів.
Так що нам потрібно частіше дивитися не вглиб історії, а навколо себе.

По-четверте, у випадку з Реформацією не може бути «занадто».
Тут не може бути занадто глибоко або занадто радикально. Ніхто не розуміє (і не
зобов’язаний розуміти), як глибоко Реформація може зайти, наскільки радикально
ми повинні мислити і діяти. Ми просто повинні знати, що під нами — глибина, і
навіть не намагатися дістати ногами дна.

По-п’яте, Реформація — не тут або там, не з тими чи іншими,
але по той бік того і цього, наших і не наших. Якщо вона буде, вона буде
об’єднувати, а не розділяти; буде примирювати, а не обвинувачувати чи
проклинати. Вона не буде антикатолицькою. Вона не буде антиправославною. Вона
не буде звернена проти основ чужої традиції, вона буде перевіркою підстав
традицій власних. Вона не буде конфліктом Писання та Передання, але їх уважним
перепрочитанням в живій герменевтичній спільноті. Вона не буде конфліктом
вертикалі-єрархії, мовчазної соборності й анархістського загального священства,
але їх уточненням і узгодженням в живій спільноті, керованій Духом. Вона не
буде поверненням у Середньовіччя, але зціленням між епохами, відновленням
такого спадкоємства, де є місце і для античності, і для Ренесансу, і для
Просвітництва, і для постмодернізму, і для постпост… Вона не буде ні новою
секуляризацією, ні контрсекуляризацією, а подоланням самого поділу на секулярне
і клерикальне, сакральне та профанне. Вона можлива лише під загальним знаком
Царства.

По-шосте, Реформація — не стільки і не тільки про
протестантів. Нам потрібно рішуче розділити тему Реформації і тему
протестантизму. Якщо говорити про Реформацію серйозно, то про протестантизм
згадувати не варто зовсім, а якщо й згадувати, то разом з іншими — з
католицизмом і православ’ям. Скажімо прямо: протестантизм — це не успіх
Реформації, а її невдача. Якщо це і прояв Реформації, то далеко не найвдаліший.
Він збентежив би усіх реформаторів — вони отримали зовсім не те, що намагалися
зробити. Протестантизм — це друзка Реформації, яка ніколи не зможе стати цілим
і не повинна видавати себе таким. Якщо ми не можемо говорити про Реформацію без
прив’язки до протестантизму, не переходячи на його внутрішні питання, то не
варто починати розмову зовсім. Для продовження розмови про Реформацію (а тим
більше для продовження самої Реформації) нам потрібна постпротестантська і
постконфесійна оптика. Реформація може розпочатися з середини протестантизму, а
може — ззовні, але в будь-якому випадку вона не буде зважати на конфесійні
кордони.

По-сьоме, Реформація повинна фокусувати нас на темі
майбутнього. Це питання про перспективи християнства і християнських перспектив
для світу, про долю європейського християнства і долю християнської Європи. Що
повинно померти, а що має і буде жити? Чому ми бачимо навколо сліди
постхристиянського декадансу і майже не спроможні побачити знаки Божого
Царства, яке зростає? Чому наше християнство старіє разом зі світом, живе з ним
в одному циклі і навіть не наважується спростувати домагання смерті? Чи можемо ми
дорослішати, не старіючи? Чи віримо ми в воскресіння і життя вічне? Від цієї
віри залежить не тільки наша вічність, а й хід нашої земної історії, надія в
історії. Є лише один спосіб довести свою актуальність — показати на собі чудові
зміни, свіжі оновлення, глибинні перетворення, щоб стати пророчою перспективою
для цілого світу.

На превеликий жаль, названі умови є для більшої частини
сучасних християн неприйнятними. Немає готовності до змін. У кращому випадку
Церкви готові змінювати інших, не себе.

Як заявив один із протестантських лідерів, «ювілей
Реформації — це шанс презентувати себе суспільству, на цьому слід і обмежитися,
не допускаючи богословських дискусій і гарячих соціальних тем». Таке відверте
святкування самих себе можна було б до Реформації і не приурочувати. Тим
більше, що згадувана конфесія швидше псевдопротестантська і стосунку до подій
століття XVI не має майже ніякого. У такому самосвяткуванні проглядається
самозванство.

«Ми можемо перетворити суспільство» — тут відвага межує із
зухвалістю. Це важко зробити, ще важче від спроб відмовитися. Адже християнин
може і повинен прагнути більшого, бути ревним, удосконалюватися, ось тільки все
це повинно бути «з розумом» (Рим. 10: 2, 2Петр. 1: 5).

Так ось поміркуймо: чи можемо ми змінити когось, якщо не
змінимося самі? Захопленість перетвореннями зовнішніми без готовності до
внутрішніх змін може закінчитися дуже погано — дискредитацією слів і
девальвацією сенсів. «Презентувати себе» і «перетворити суспільство»? Спаси
нас, Господи, від таких «реформацій».

У нас все менше часу подумати про те, яким може і має бути
наше християнство, якщо зважитися не тільки називатися, а й бути. І ця
терміновість, ця гострота питання пов’язані зовсім не з ювілеями Реформації,
але й з нашою християнською відповідальністю за світ, що змінюється до гіршого,
і за нас самих, що так боїмося змінитися, і тому не здатні нікого змінити.

Реформація — зовсім не привід для безтурботного свята. Це
радше тривожний сигнал, що пробуджує і протвережує. Це не відповідь, але критично
серйозне питання — і не про «них», а про нас, про наше християнство і нашу
Реформацію.

Свято минуло. Тиша лякає

Мы хотим знать будущее, но Христос уклоняется от наших любопытных вопросов.
Он говорит о другом – о том, какими должны или не должны быть мы.

Мы не должны быть слишком доверчивыми и беззаботными, ведь самая большая опасность
– не войны, не голод, не преследования, но обольщение, обман или самообман.

Мы боимся боли гораздо больше, чем обмана. Нам кажется, что мы достаточно умные
и духовные, чтобы не попасться на крючок отца лжи. Но Христос предупреждает: именно
обман, мягкая и коварная сила станет оружием массового поражения.

За последние годы мы стали живыми свидетелями того, как церковь может
уснуть, потерять разборчивость, увлечься широким путем, раствориться в общей
массе. Миллионы верующих запутались в социальных сетях или попали в рабство
телевизора. Одни обожествляют своего кесаря, радуясь, что он теперь «верующий».
Другие прославляют своих духовных лидеров, превращая грешных людей в фальшивых
мессий. Третьи трясутся от страха, хотя их еще не били; уже кланяются, хотя
приказа еще не давали.

Христос предупреждает: берегитесь, т.е. защищайтесь, уклоняйтесь,
укрывайтесь от обольстительных вирусов, отравленных стрел и сладких приправ.

Христова община должна знать голос своего Учителя, отличая его от чужих
голосов. Стоит задать себе вопрос: чей голос звучит в моей голове, с кем сверяю
свою позицию, кому доверяю? 

Від самого дитинства я думав про Різдво як таке собі дитяче свято, в якому
всі ми, і навіть Сам Бог, можемо бути дітьми – безтурботно веселитися і
отримувати подарунки.

І в цьому є своя правда.

Але коли ми читаємо про візит мудреців до новонародженого Ісуса, ми
починаємо розуміти, наскільки все там було серйозно – поважні гості, дорогі
подарунки, секретні обставини.

1. Коли ж народився Ісус у Віфлеємі Юдейськім, за днів царя Ірода, то ось
мудреці прибули до Єрусалиму зо сходу,

2. і питали: Де народжений Цар Юдейський? Бо на сході ми бачили зорю Його,
і прибули поклонитись Йому.

3. І, як зачув це цар Ірод, занепокоївся, і з ним увесь Єрусалим.

4. І, зібравши всіх первосвящеників і книжників людських, він випитував у
них, де має Христос народитись?

5. Вони ж відказали йому: У Віфлеємі Юдейськім, бо в пророка написано так:

6. І ти, Віфлеєме, земле Юдина, не менший нічим між осадами Юдиними, бо з
тебе з’явиться Вождь, що буде Він пасти народ Мій ізраїльський.

7. Тоді Ірод покликав таємно отих мудреців, і докладно випитував їх про
час, коли з’явилась зоря.

8. І він відіслав їх до Віфлеєму, говорячи: Ідіть, і пильно розвідайтеся
про Дитятко; а як знайдете, сповістіть мене, щоб і я міг піти й поклонитись
Йому.

9. Вони ж царя вислухали й відійшли. І ось зоря, що на сході вони її
бачили, ішла перед ними, аж прийшла й стала зверху, де Дитятко було.

10. А бачивши зорю, вони надзвичайно зраділи.

11. І, ввійшовши до дому, знайшли там Дитятко з Марією, Його матір’ю. І вони
впали ницьма, і вклонились Йому. І, відчинивши скарбниці свої, піднесли Йому
свої дари: золото, ладан та смирну.

12. А вві сні остережені, щоб не вертатись до Ірода, відійшли вони іншим
шляхом до своєї землі.

(Від Матвія 2:1-12)

Виявляється, мудреці приходили не подивитися, а вклонитися; не святкувати,
а засвідчити пошану і визнання. За традицією їх називають царями. Тобто царі
прийшли до Царя, визнаючи Його верховну владу.

А як ми сприймаємо Різдво? Для чого приходимо? Кого ми знаходимо? Що саме
святкуємо? Мудреці йшли до Царя, розуміючи всю урочистість момента,
благоговіючи перед воплоченим Богом.

Вони бачили знаки небесні і слідували за ними. Все вказувало на історичний
момент – народження Царя і прихід Божого Царства.

Саме царська гідність Ісуса приваблювала мудреців, лякала Ірода і диявола. Чому
Ірод захотів “вклонитися” Царю? Чому сатана пропонував Ісусу вклонитися йому? Тому
що вони знали про царственність Ісуса, а також про те, що Царство Ісуса
означало кінец іхнім царствам.

Мудреці були першими, хто розпізнав вселенський, всезагальний характер
Божого Царства.

За легендами Каспар, Мелхіор, Бальтазар представляли все людство – всі
періоди і всі регіони: Бальтазар був юнаком з Африки, Мельхіор – чоловіком з
Європи, Каспар – дідусем з Азії.

В особі мудреців Ісусу вклоняється все людство.

І сьогодні Бог ще чекає, коли кожен з нас упізнає в Ісусі Царя і вклониться
Йому зі страхом і радістю.

А ми досі бавимося як діти, профануючи вселенське свято.

Мудреці прийшли до Царя з подарунками. А ми приходимо до Ісуса за
подарунками. Давайте скажемо прямо: Ісус – не Дід Мороз. Ісус – Цар.

І основне питання Різдва – кому ми вклоняємося, у кому роспізнаємо Царя?

Чи вклонимося Ісусу як Царю царів, чи віддамо Йому все своє, всього себе?
Ось таке, недитяче питання.

Елисей уже при смерти, а с ним при смерти и все царство Израильское.

Ведь он не только передавал Божье слово, он выпрашивал у Бога милости для народа.  Кто теперь будет заступником и ходатаем?

Потому царь Иоас плачет об Елисее такими словами, какими Елисей плакал об
Илии: «Отец мой! Отец мой! Колесница
Израиля и конница его!» (4 Царств 13:14).

Эти слезы растрогали Елисей. Он хочет подарить Израилю еще один шанс. И
этот шанс зависит от послушания царя.

Пророк приказывает выстрелить из лука, и царь послушно исполняет. Благодаря
послушанию эта стрела станет «стрелой избавления» от Сириян, знаком победы над
ними.

Но вот еще один приказ, менее понятный: возьми стрелы и бей по земле. Царь
слушается, бьет, но на третьем разе останавливается.

Было послушание, но не до конца. Будет победа, но не до конца.

Умирающий Елисей, который только что жалел царя и плакал с ним, сильно
разгневался: 

«Надобно было бы бить пять или шесть раз, тогда ты побил бы Сириян
совершенно».

Нельзя останавливаться на половине пути. Надо бить, пока пророк не
остановит.

Разве мы не похожи на Иоаса? Мы верим Богу и слушаемся Его слова, но не до
конца. Мы выходим в путь и вскоре останавливаемся. Мы каемся и уже вскоре
грешим вновь. Мы ходим спотыкаясь. Мы обещаем без уверенности. Мы воюем без
решимости. Мы трудимся без отдачи.

Елисей открывает нам простую истину: победа зависит от полного послушания
Божьему слову. 

Если он говорит «беги», значит надо бежать без оглядки. 

Если Он
говорит «бей», значит надо бить без остановки. 

Если Он что-то приказывает,
нужно выполнять без сомнений и дискуссий, не отвлекаясь на Фейсбук и сплетни,
не позволяя перекуры и перерывы на обед.

Не останавливаться. С каждым разом мы дальше от пропасти и ближе к победе.

Россия закрывается из-за страха перемен и западных влияний. Главный
кандидат в президенты в этот раз избрал себе имидж защитника святой Руси и
настоящего христианства, императора «Пятой империи», пришедшей на смену империи
«красной», коммунистической (об этом хорошо пишет кремлевский идеолог Александр
Проханов, удостоенный международной премии Ким Ир Сена) [1]. Соответственно,
усиливается тренд на ограничение свободы мыслить и верить иначе. Тот, кто не
против Запада, выглядит подозрительно. Тех, кого раньше называли «враг народа»,
сегодня называют «иностранный агент».

«Иностранный агент» — это маркировка всех неблагонадежных организаций и
даже частных лиц. Это почти приговор. Но что, если именно такие «агенты» могут
помочь России и другим странам региона открыться миру и необходимым переменам?
Речь идет не о тех агентах, которые служат одной из стран. Речь об агентах,
которые служат миру в целом, а значит каждой из стран. Главным таким агентом
может быть названа христианская церковь.

В своих кратких размышлениях я хочу акцентировать всего лишь одну мысль
относительно роли церкви в социально-политических процессах в так называемой
Евразии, т.е. в том культурном пространстве, которое Россия пытается
организовать и освоить. Какие бы планы не вынашивались в Кремле, в  последующих трансформациях этого пространства
главная роль принадлежит Церкви. Вопреки ее внутреннему кризисному состоянию, а
может и благодаря этому же кризису, ведь кризис церкви – нечто постоянное и динамичное.

Почему церковь? Потому что другой подобной силы здесь нет. И если общество
начнет преобразования без участия церкви, они будут разрушительными.

Церковь – лидер доверия и надежд в России и соседних «православных» странах.
Именно православной церкви доверяют 77%  жителей Молдовы [2]. С православием связывают свое
будущее и 84% белорусов [3]. Рейтинг доверия РПЦ в России — 48% в России, что
дает четвертое место после президента (75%), армии (69%) и ФСБ (57%) [4]. Здесь
примечательно, что в России уровень доверия к силовикам за последние 4 года
вырос в 4-6 раз.

Украинская ситуация кое в чем
схожа, но развивается все же в ином направлении. Наибольшим доверием среди
украинцев пользуются церковь (56,7%), волонтеры (53,5%) и Вооруженные силы
Украины (53,1%), — согласно опросам Киевского международного института
социологии [5].

Но вот важный тренд, хорошо заметный в Украине, хотя характерный и для
более широкого контекста: доверие к церкви как социальному институту выше
доверия к ней как моральному авторитету. По данным центра Разумкова, церкви
доверяют 63 процента, хотя моральным авторитетом признают ее лишь 42% (хотя еще
в 2010 году таких было 56%) [6].

Все это очень похоже на евангельское исповедание: «верю, Господи, помоги
моему неверию». Т.е. отвечая «доверяю», человек имеет ввиду «хочу доверять».
Как говорили ученики, «К кому нам идти?». Кому еще верить, если не церкви?

В условиях неразвитого гражданского общества и отсутствия реальной
политической оппозиции, церковь выступает единственным источником альтернативы.
Даже уклоняясь от гражданской ответственности, церкви поневоле меняют статус
кво. Поэтому Кремль и РПЦ под прикрытием антитеррористических «законов Яровой»
ведут борьбу с религиозным миссионерством. Ведь миссионерство меняет религиозную
картину, а вслед за ней и общественную жизнь.

Миссионерство – это одна из форм социальной активности, а власть боится
любой активности, особенно идейно мотивированной и бескомпромиссной.

В постсоветском пространстве именно церкви могут стать агентами перемен, но
не все церкви, а те, что будут верны своей миссии и покажут обществу пример
веры и верности даже в условиях репрессий. Это будет и обновлением церкви, и
обновлением общества.

Обновление рождается в момент воображения иного мира. Но увы, молодые
поколения не знают иной жизни, кроме путинской эпохи. Как им представить
возможность иной жизни?

Не представляя иного, они могут заразиться разрушительным настроением –
«весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир
построим. Кто был ничем, тот станет всем».

Как и сто лет назад, Россия стоит перед очень простым, но предельно
ответственным выбором: кровавая революция или духовная реформация.

При этом посмотрите на фотографии, сделанные днем 16 сентября 2017 года в
центре Киева. Это не новый Майдан. Это День благодарения, собравший сотни тысяч
евангельских верующих и любопытных горожан. Это христианская революция или
реформация духа. С этого начинаются перемены.

«В тени Кремля» у нас остается единственный шанс на перемены: помочь церкви
измениться, чтобы изменить мир; раскрыть ее преобразующий потенциал и возвысить
ее пророческий голос. Нет другого института, нет другой силы. Именно церкви —
агенты преобразований, вестники примирения, но также пророческие голоса перед
властью.

Если церковь не восстановит свой моральный авторитет, ее миссионерский
активизм будет фальшивым и безрезультатным. Если мы не хотим допустить
революционно-разрушительных, кровопролитных сценариев в Евразии,  мы должны сделать все, чтобы церковь вернула
себе инициативу, независимость и особое призвание относительно общества и
государства.

Если мы хотим помочь странам Евразии, стоит начать с церкви, в том числе с
церкви титульной и наиболее консервативной; лучший способ помочь православной
церкви – сделать ее хотя бы чуть-чуть более евангельской, открытой, правдивой.

Если мы верим в силу перемен, мы должны поддержать международные
партнерства с участием тех перспективных духовных и интеллектуальных лидеров
церквей, которые способны открыть новые страницы в истории Евразии, страницы
обновления и примирения, пробуждения и преображения.

Пусть в России их называют «иностранными агентами», мы знаем: это
глобальные, вселенские агенты добрых перемен. В наши дни новых делений и
конфликтов только церковь остается той самой универсальной силой, которая
способна преодолевать границы, содействуя поистине общему благу, сближая
народы, освобождая от исторической обреченности.

Ссылки

Иоахаз, сын Ииуя, «царствовал семнадцать лет и делал неугодное в очах
Господних» (4 Царств 13:1-2).

«Во все дни» этих долгих лет ему докучали сирияне. Тот самый Азаил, которому человек Божий
Елисей напророчил царство, нещадно теснил Израильтян.

Если Бог благословил Ииуя на царство, то можно сделать вывод, что это Бог
докучал Израилю, теснил его и наказывал. Как Бог может быть на стороне врага?

Если присмотреться, Бог не на стороне врага, Он действует по обе стороны.

Ведь это Бог помазал через Елисея Ииуя, когда нужно было истребить дом
Ахава.

Ведь это Бог отвечает сыну Ииуя, когда он взывает о помощи: 

«И помолился
Иоахаз лицу Господню, и услышал его Господь, потому что видел стеснение
Израильтян, как теснил их царь Сирийский».

Т.е. Бог ставит в Дамаске Азаила, чтобы смирять Свой избранный Израильский
народ. Он же ставит Ииуя и дает ему шанс исправить путь Израиля. 

Он отвечает на
мольбу Иоахаза и милует отступников. Он останавливает агрессию Сириян, хотя «у
Иоахаза оставалось войска только пятьдесят всадников… оттого что истребил их
царь Сирийский и обратил их в прах на попрание».

Бог отвечает на отчаянную просьбу грешного царя Иоахаза. Он видел нечто
доброе в его храбром отце. Он видит нечто доброе и в сыне.

У каждого царя есть шанс стать хорошим царем.

Бог дает победу и мир. «Однако ж не отступали от грехов». 

Сирияне отступили
от Израильтян, но Израильтяне от грехов не отступили.

Что сделал Иоахаз? Как распорядился своим царством?

Бог ждал семнадцать лет, а потом Иоахаза… «похоронили».

Все, что мы о нем знаем из истории – что однажды (!) он помолился Господу и был
услышан. Однажды за семнадцать лет. Бедный царь, бедный народ. Бог готов
отвечать, но они даже не просят. Бог может все изменить, но они продолжают идти
тем же путем.

Иоахаз, сын Ииуя, сын своих грешных отцов, отец своих грешных детей.

Иоас царствовал в Иерусалиме сорок лет. 
Он слушался наставлений священника Иодая и «делал угодное в очах
Господних».

Делом всей своей жизни он видел восстановление храма. Но восстановить
оказалось труднее, чем построить.

Двадцать три года он пытался отреставрировать храм, который Соломон
построил за семь лет.

Одна из причин долгостроя – неразбериха в финансах. Пожертвования брали, но дело не
двигалось. Пришлось отстранить священников от финансовых дел.

Священник Иодай положил конец коррупции: поставил ящик для пожертвований,
ввел учет поступлений и целевое распределение на нужды строительства.

С тех пор все изменилось: распределители действовали так честно, что у них
перестали требовать отчета.

Все серебро и золото потекло в храм. Народ радовался, видя, как
восстанавливается центр духовной жизни, дом Божий.

Но вот приходит Азаил, царь Сирийский, и царь Иоас решает откупиться от
него. Все пожертвованное выносится из храма. То, что принесли Богу, теперь забрали и отдали Азаилу.

Опасность отступает, но храм пустеет, жизнь замирает. А вскоре Иоаса
убивают заговорщики, его же слуги. Слабый царь долго не живет.

Иоас был неплохим царем. У него был хороший наставник, священник Иодай. Но
этого было мало.

Добрый царь собрал множество золота и серебра, чтобы исправить повреждения
в храме. Но этого было мало.

Не все можно решить с помощью серебра и злата. Можно восстановить стены, но
как наполнить их жизнью? Можно откупиться от врага, но как победить?

Без Божьей силы и дерзновенной веры усилия неплохих людей заканчиваются
прахом.

Дом Ахава был истреблен. Но в Иерусалиме все еще царствовала его дочь Гофолия. Она
уничтожила всех претендентов на трон, кроме Иоаса.

Центром оппозиции становится храм. Малолетний Иоас скрывался в доме Господнем целых шесть лет, а в седьмой год
священник Иодай вооружил верных людей и воцарил окрепшего Иоаса.

Историк упоминает важную деталь: священник раздал воинам копья и щиты
Давида. Когда-то священники помогали праведному Давиду, сейчас они помогают
Иоасу.

Но священник Иодай идет дальше. Он понимает, что царю всего лишь семь лет.
И в этой ситуации, когда враги еще сильны, а царь еще слаб, именно священник
должен сыграть главную роль в восстановлении завета и священного порядка.   

«И заключил Иодай завет между Господом и царем и народом, чтоб он был
народом Господним, и между царем и народом» (4 Царств 11:17).

Иоас оказался на троне. Но центром жизни стал не дворец, центром стал храм. Вновь дом
Господень стал местом силы и славы. Дом Ваала был разрушен,  Гофолия казнена. «И веселился весь народ
земли, и город успокоился».

Бывают времена, когда священники должны взять власть в свои руки – не для того,
чтобы присвоить, но чтобы передать правильному человеку и спасти весь народ от
гибели.  

Именно священники должны научить
нового царя. 

Именно священники должны напомнить всем о завете.

Цари грешили без оглядки. Бога забыли, пророков не слушали.

Но Божье слово о доме Ахава было непреложным. То, что не сделал Илия,
завершил Елисей. Впрочем не он сам, но его посланник, «сын пророческий»,
который вылил елей на голову Ииуя и быстро убежал.

Ни Илия, ни Елисей не хотели участвовать в этом грязном, точнее кровавом
деле. Но приговор Божий должен был исполниться.

Ииуй был инструментом в этом плане, хотя сам не был праведным и чистым.
Елисей знал, что этот «помазанник», как и Азаил, причинит много беды Израилю.

Ииуй не был лучше Иорама Израильского или Охозии Иудейского, но пророк
передает ему ответственное Божье задание – наказать этих царей. А также покончить с
Иезавелью.

Любопытен диалог Ииуя и Иоарама: 

«Когда увидел Иорам Ииуя, то сказал: с
миром ли, Ииуй? И сказал он: какой мир при любодействе Иезавели, матери твоей,
и при многих ее волхвованиях?» (4 Царств 9:22).

Ииуй – грозный вестник от Бога: мир нет и не будет. Нельзя грешить так
бесстыдно и безнаказанно.

Ииуй истребил дом Ахава и Охозии. Этим его миссия ограничивается. В
остальном он был таким же нечестивым, как и предшественники.

Иногда смена царей происходит не потому, что новый лучше старого. Просто
вышел срок. Наполнилась мера беззакония. Зло съедает себя. Приближенный военачальник
убивает своего господина.

Эта странная череда злых и грешных царей, которые убивают друг друга, замыкает порочный круг преступления и наказания.

Но в этом круге всегда есть шанс. Помазывая Ииуя на царство, сын пророческий
напоминает ему о Боге, о Царей царей, о Господине истории. Ииуй мог стать
другим. Он мог принести дому Ахава суд, но народу Израиля — мир. Он мог служить
Богу не только мечом, но и верой и правдой. Увы!

Елисей сoвершает много добрых чудес. Однако он не спаситель, он пророк.

Иногда все, что он может сделать – предупредить отдельных людей о бедствии,
но спасти весь народ никак не может.

Это большая печаль – знать и говорить о Божьих судах, видеть мучение
родного народа, наблюдать самоубийственный грех царя.

Елисей предрек рождение сына той Сонамитянке, которая проявляла
гостеприимство и кормила пророка. Когда сын заболел и умер, пророк воскресил
его. Но исцелить всех бесплодных и воскресить всех умерших он не может.

Более того, он не может остановить новые и новые бедствия, которые
обрушиваются на неверный и строптивый народ.

Грядет новый голод, семилетний. И это бедствие неотвратимо. Поэтому пророк
говорит Сонамитянке: 

«Встань, и пойди, ты и дом твой, и поживи там, где можешь
пожить, ибо призвал Господь голод» (4 Царств 8:1).

Женщина бежит в земли Филистимские, находя там спасение. Иногда жизнь в
земле лютых врагов безопаснее, чем в земле родной, но грешной и проклятой.

Елисей видит новые беды, чувствует гнев Господа, плачет о своих родных. Но
не может сделать ничего, лишь напоминать о Боге, вере и верности.

Он видит Азаила, который будет царем Сирии, и не может не передать ему волю
Божью.

«И устремил на него Елисей взор свой, и так оставался до того, что привел
его в смущение; и заплакал человек Божий. И сказал Азаил: отчего господин мой
плачет? И сказал он: оттого, что я знаю, какое наделаешь ты сынам Израилевым
зло».

Елисей может убить или проклясть будущего царя. Ему охотно помогут
медведицы или огненные колесницы. Но он знает: Азаил лишь орудие Божьей воли.
Вина и ответственность – на Израильском народе.

Поэтому Елисей плачет, но завершает дело своего учителя Илии. Азаил таки будет
царем и причинит много горя Израилю. Но пророк служит не Израилю, пророк служит
Богу. Плачет, но служит.